Skip to main content

МУЗЫКА

Как выбрал ты священные листки,
Обернутые в нотные прожилки?
Есть правильные звуки мире сем,
ты вынул их из мира,
И место поросло, как не бывало...

Остались пустыри и бред камеломен,
Небесных пуговиц сухая синева
На ватниках в кирпичных терриконах,
Лишь дратва уст, кустов, пересечений
Далеких еле всхолмленных небес,
Все заросло, все заросло до слез.

Как отгрузить нам хладобойный век.
С горы спускаясь в ледяном вагоне,
С откоса заблудившейся травы
Во мрак земли и тишину объятий.

О позабытом плещет тишина,
Не уходи, эпоха неолита,
С ружьем, направленным в простор реки,
С исчезновеньем поворота жизни
За блещущим колесиком воды,
Где вспухшее крыло стеклянной птицы
Подъято вверх циничной силой мысли.

Метеоритов век не наступил,
Еще подобные деревьям или людям
От сладостной земли не устремились камни,
Еще равнины нам принадлежат,
И волчий след наполнен талым слепком.

В открытое окно пустынный двор земли
Доносит голоса под полнолуньем,
Но этот мертвый хаос впрячь не удалось
Ни в звездные цирюльные пустоты,
Ни в города глубокого гранита.

Не уноси же в музыку наш звук,
И так безмолвно море перед нами,
Без звука разве больше опустеет?
Не надо музыки, не надо звезд,
Пред нашим древним морем без названий.

Лошадь брошенная пасётся
У моста, у истоков Нерли.
В сумерках скрыты болотца
В голубых отвалах

Лошадь брошенная пасётся
У моста, у истоков Нерли.
В сумерках скрыты болотца
В голубых отвалах земли.

И эта лошадь из этих отвалов —
Только прихоть природы,
Так когда-то земля отпускала
Свои губы, глаза и воды.

Пройдет ли в доме ночи
Белых искр пустынный плес?
Я вспоминаю, грудью загораясь,
(Как разогрет

Пройдет ли в доме ночи
Белых искр пустынный плес?
Я вспоминаю, грудью загораясь,
(Как разогрет кирпич на солнце, как щербат).

Я вспоминаю превращенье рек,
Что на столе руками мы смешали,
Я помню тот земной испуг,
Когда из леса вдруг выходит поезд, словно зверь.

Но жизнь — безмолвная,
Не знаю, как понять.
Лишь прибавляет холоду и льду,
Лишь прибавляет ходу мне по снегу,
Но не хочу я объясненья жизни.
Еще остался мыльный галечник над морем,
Еще остались времени сплетенья —
Зацепы звезд за кровли родовые,
Прохрусты рук по танковым следам.

Еще остались дальние поселки,
Что видел я своим безмолвным взором
Из водопада поезда стекла,
Наплывы мудрые морщин равнинных
И возле глаз пустая борозда —
Все отдаляет окончанье жизни.

Ночная опустевшая Москва...

И вот когда я возвращаюсь
По горькой улице, водой политой,
То я уже не знаю как назвать
Гранитные провалы, постаменты,
Что траурным стеклом остеклены.

Прохлада липовой аллеи,
Безмолвны каменные львы сторожевые,
И ловит смолкнувшую птицу,
Подпрыгивая в сквере, мальчик темный.

Так почему ж тоска стоит в пустыне...
Но вижу я, как мреют и горят
Набухшие водою автоматы,
И газированные пятна пахнут морем
И муторным отцветшим запахом свободы.

Лишь слабый свет, прозрачный и подземный
Исходит в этот город мертвый,
И видно, как внизу проходит поезд,
Последний голубой вагон метро.

Треугольный пакет молока.
Если угол обрежешь,
То белая хлынет тоска.
Как письмо непрочитанное

Треугольный пакет молока.
Если угол обрежешь,
То белая хлынет тоска.
Как письмо непрочитанное
Пропадает в ночи.
Тихо. Молчи.

Но росе разведенный,
Рассвет, помутившись, растет
За углом, где работа постылая ждет.
Я его позабыла,
Значит в памяти он никогда не умрет.


На окне на ночном цветных пирамид молока
Громоздятся мучные бока.
Молока струйку чувствуя нить —
Эту память уже не прервать, не продлить.

Невозможно быть добрым или жестоким,
Можно быть только встреченным и одиноким.

Потому и не вер

Невозможно быть добрым или жестоким,
Можно быть только встреченным и одиноким.

Потому и не верю, что о тебе говорят мне соседи,
Когда утро встречаем с тобою в знобящей беседе.

Вижу, как тяжело наклоняется профиль твой тонкий
К освещенной рассветом скользящей холодной клеенке.

Вижу: спишь ты и снится: качает вас строй поколонный
В той фантастичной долекой стране покоренной.

Видишь: держишь лоток ты с водой золотою,
И рассвет протекает сквозь пальцы рекою.

Но уж двери дробят и голос доносится дикий:
Открывай, отвечай, за тобою из леса пришли твои земляники.

ВОСПОМИНАНЬЕ

Учительница музыки жива,
Но не войдет уже в свою квартиру.

Там хоровое пение портьер
И хлеб посередине комнаты вечерней.

И низкий коридор, и кухонный сквозняк,
И пыльное в привычных скрепах небо.

Там улица покорная прошла.
И вечный дождь Вахтанговского театра.

Там в сырых складках сотканных колонн
Пустынность летняя скопилась.

На мшистых шинах быстрая машина
Уходит длинными шагами.

И вечер наступает наконец:
Оркестр театральный сушит ноты.

И в даль Смоленской торною тропой
Дверь приоткрыв, уходят музыканты.

Учительница музыки жива,
И множиится склная книга детства.

Но дверь закрыта, ключ оледенел,
И в сонный бархат двинулась машина.

Испытанные кресел локотки
И тающий бинокль на коленях.

У стен ночных Иерихона
Молчаливо стояли мы,
Только слышался шорох травы,
Да изредка в воронту

У стен ночных Иерихона
Молчаливо стояли мы,
Только слышался шорох травы,
Да изредка в воронту трубы
Пробегал обессиленный раб с донесеньем.

Туда заглянули мы, прелью садов
Родимых тянуло из бездны,
Но гладкие твёрдые своды
Сходились, тая в глубине
Орех непроглядный хрусталика гнева.

И тихий оркестр разводил
Неуемную песню вразброд,
Но знали мы: солнце не встанет,
Как жертвенный город падет
От звуков протяжных, словно холмы.

И с другом у темного входа
Не знали мы, что же нам делать.
Спадала вода с медного края в овраг,
И можно было в забвеньи заснуть
Меж глиной и теплой трубой,
Волосы под утренний ветер подставив
И уши заткнув пучками сухой травы.

Из подмышечной мякоти, плоти зефирной,
Целым парком из шин шелестящих,
Уходящих в зеркальную но

Из подмышечной мякоти, плоти зефирной,
Целым парком из шин шелестящих,
Уходящих в зеркальную ночь галерей магазинов,
Где отрезы натурного тела
Отогнули во тьму манекены.

И с шуршащей и влажной решеткой асфальта
Минеральную воду дождя прорежая,
В этом городе поминутного детства не спал.

Ничего нет, что с боагодарностью нам бы не дали:
В фарфоровой дымке заката
Высотные здания с папиросной бумагой
Клали между страниц в гербарий.
И пустоты прохладных подъездов
Нам открыли в ночных колоннадах,
Выемки вы, счастлые выемки детства.

Ах, зачем это знать нам,
Ведь порхающий самолёт —
С настоящей не ангельской тенью,
Если мы может железо от железа отъять,
То это и есть благодать вековая.

Чудесам волшебными тихо нам застили свет,
И вода загоралась, и вращались вночи телескопы,
И лиловые стебли огня
Задавали загадку безмерней,
Чем сфинкс бы придумал
На всю предстоящую жизнь.

Что ж наша жизнь?
Только повод умыться на страшном рассвете
И уменьшиться в дали глазницы?
Неужели родились мы, чтоб железную трогать загадку,
Да и рождались ли мы?

Разве уличные крики сирен
Уши заставят заплавить нам воском,
Чтоб не рваться в проклятую ширь,
Проходя по земле с шипами перекати-поля,
Оставляя питоновый след.

Не раздаривать глупо во тьму бытие,
И уткнувшись в сверток одежды -
Завиток от колонны морской
На самом дне улицы мира,
Море схлынуло в сток дождя,
Спи, спасенная атлантида детства, без сна.

Память уснула... еще нет, но тяжело
Плакать и плыть на просторе ночном.
Гибкое мыло проходит и в

Память уснула... еще нет, но тяжело
Плакать и плыть на просторе ночном.
Гибкое мыло проходит и в щель руки,
Мыло на зеркале сохнет
И смоется темной водою,
Кто вспомнит, кто вздохнет?
Кто ждет, что ждем в пустоте ночной?

Как будто все сном опоясаны,
Как будто в бессильной примерке
Под вздохом сжимаем коричневый метр,
Не выхохнуть сквозь слизь санитарной клеенки,
Не встать, не стряхнуть башмаки
В подшедшую грязь при дороге.

Откуда ж целинная крепость
И ноги убивша глина.
Ни запаха, ни фонаря,
Не помним мы прошлого вовсе,
А будущего знать не хотим.
И если мы жизнь переводим,
То это и слава богу.
Растений коснувшись домашних
Под бешеный окрик-укус
Прививки от бешенства в холоде полном
Под голой овчиной, под ванной
Проявим под красный передательский свет.

Жадную влажную рукопись ночи встряхнуть,
И я в этих свившихся, росистых листах был
Меж капель, з

Жадную влажную рукопись ночи встряхнуть,
И я в этих свившихся, росистых листах был
Меж капель, застывших в летнем полёте
К Карпатам под дальние ели в голубящих глазах.
И в ночи отомкнул эту ночь почти —
Замочки от молнии,
Скважинки чёрные
На пальце во тьме благодатной крутя.

Почти подступился я к жизни,
И лица знакомых
Отпуская объемным дневным поцелуем —
Чуть длящую глину его.

Но в жизни сильнее, чем губы, мне толпы людей шелестили.
И если бы от свившегося края губ до укропа пахучего
Достать хоть губами,
Не знал бы и горя я,
Знал бы, что жизнь
Не мягкая вода, что проходит в ушах шумом полночным,
Но только, что я покорно и нежно твердею
И воздуху тихую твёрдость верну.

Старится тихо вода...
Ключами звенят проходя...
Солнечными звеньями по дну проводя...
Тихо зас

Старится тихо вода...
Ключами звенят проходя...
Солнечными звеньями по дну проводя...
Тихо застывшую тень удильщика роняя
И тень поплавка
На морщинистой дрогнувшей возвратной воде.
Рыбы жестяная тень мимо во глубь ушла.

Мойры шепчутся в тихих хорах...
Порт занесенный полуденной сыпью и светом
В лишних бликах по стенам.

Медленно тень... ах, лепетно жизнь... тень
Отходит вперёд.
Серебристую сетку кефали
На звездчатой чешуе руки
Струйкой воды обводит рот наклонившийся жадный твой над фонтаном.

Что я помню еще
В погоне за метром —
Жизни метром и крови размером.

Помню, я вечером предгр

Что я помню еще
В погоне за метром —
Жизни метром и крови размером.

Помню, я вечером предгрозовым
Поезд вышел к украйнсокму мелу,
Где в синеющей близи
Тот берег реки
Синим белым молчал.
Лишь щелочные травы обрыва
Желтой пеной кипели внизу.

Помнишь, жизнь,
Мне почудилась сладость твоя.

Сколько черпать из ласточкиных гнезд
Их счаных,
Из песчаной горы полной щедрою грудью.
Если б так не палила земля,
И в молчании не облизывать губы.

Я осень вспоминаю позднюю,
Когда венчальный серебристый желудь темный
Вниз сквозь редеющие руки

Я осень вспоминаю позднюю,
Когда венчальный серебристый желудь темный
Вниз сквозь редеющие руки пролетает
И сквозь редеющие сети солнечные
Друзей твоих.

И смутный дуб в падении злаченых желудей увидишь,
И клена влажного нездешнюю стальную красоту.

Заглинии дороги вдоль оврага,
Копытца давние печально отзвучали.
Но эхо дальнее всё ближе,
Чудесный вкус воды
Все искренней в твоих ладонях.
И шар прозрачный соберется
Из тысячи умытых маслянистых брызг,
И гладкая его поверхность
Вдруг на колени хлынет к нам под солнцем.

Темный друг мой
С ущербленной гитарой своей,
Где, в каком безымянном дворе
Потерял ты ее
В о

Темный друг мой
С ущербленной гитарой своей,
Где, в каком безымянном дворе
Потерял ты ее
В обмен на безрукую легкость.

Средь каких металлических блюдец
Хранилась она
В рассыхавшейся лучитой улыбке своей.
Там средь соломчатой паутины и мое лицо сохранилось.

Где ты? Иные миры из молекул
Гудят в кофемолке
И под сахаросборочным языком,
На столе между звука мне не знакомого ложки о чашку небесную,
Пробиваясь соленою нитью за ножом вдоль никелевой дорожки.

Белый сын твой
Гитарного звука трезубец
Между редких зубов сохранил,
Но хоть тысячу раз мы повторим себе броневую подземную влагу —
Тень дворца городского...
В летний день ночь от пепла во тьме папиросного солнце разделит.
То, о чем мы мечтали, делением света укроет.

Кто слышал крик дельфина?

Я не слышал...


Кто дешифровывал в ночи их голоса
Из влажной до

Кто слышал крик дельфина?

Я не слышал...


Кто дешифровывал в ночи их голоса
Из влажной донаучной тьмы
Родного переулка,
Кто с ними говорил на эсперанто междометий?

И погружаясь с головою
В поддельные осциллограммы
Их голос на руках вздымал?

Но разве мы там его ищем?

Плещется в нас ночной дельфинарий,
Не усидеть у окошек его.

Выйдем к внешнему морю,
Где мы плыли без глаз.
Где оголенные спали
У раскаленных вод
И нараспев считали
Длинный перечень лет.

Ах эти бани —
Вот наш забытый сад морской...
Как описать их?

В предбанной ночи ссохнут полотенца
Их махровые пальцы залетают в мир,
И мыло прижав к самой груди,
По переулкам мы шли как в мастерские.

Мастеровые или лингвисты
С языками спрессованными из бронзовых мелких опилок,
Все мы стеклись во тьме в оружейные бани.

Кто ты вставший и певший,
Чтоб нас судить?

Если ты гитарный бог
В безводную ночь
С ними за

Кто ты вставший и певший,
Чтоб нас судить?

Если ты гитарный бог
В безводную ночь
С ними заговоришь просто на их родном языке...

Но они при виде тебя
Закрывают уши,
Так что камфора капельками выступает.

И ты, застывший, ничего им не сможешь сказать
На языке окаенских наречий,
Ты, снявший маску бога морского,
Ведь сух дельфинарий.

Повернись же к себе
И в себя вглядись...
Кто ты там за очами своими сухими?

Вспомни, к город

Повернись же к себе
И в себя вглядись...
Кто ты там за очами своими сухими?

Вспомни, к городу ты подъезжал,
Что вечерний темнел на горе,
И, признайся, сильнее руками ты сжал
Поручень бархатный в коридоре вагона.

Там на холме ты стоял
В рост неземной,
Достойный, ты думал, для человека.

И как будто друзья твои разом заговорили в поезда броневом стекле,
И радостью светились маленькие блики их лиц,
И резные листья заката
Облепили твоё лицо.

Так тебя воздвигали...

И когда закатное солнце втянуло, казалось, всю кровь с плеч твоих,
Ты увидел,
Что лишь между статуй своих ты стоял.

Так тебя добивали
Верноподданные твои.

Дайте крови моей, ты шептал,
Дайте крови!

И расыпал лишь горсть чешуи,
Прикоснувшись к своей улыбке.

Но долёкие башни больших городов
О забытой ночи напоминали,
Где над рекой
Любимая твоя прошла.

Она тогда тебя искала,
Поверь мне...

Прошла она под арками ночными,
Где ветер, словно легкая

Она тогда тебя искала,
Поверь мне...

Прошла она под арками ночными,
Где ветер, словно легкая косынка, притягивал к себе ее земное платье.

И замерла под тенью серой моста,
Переступив на лестнице гранитной,
Чтоб вытряхнуть из туфли летнюю былинку.

И видела за темною рекою
На гребнях крыш туманных часовых
С осыпавшейся тяжкою пыльцою
От каменных венков колосовых.

Над набережной ты покачнулась
И поплыла над окнами у замершей воды
И над всеми лицами в сиреневой пыльце.

Но лишь одного тебя она искала, —
Ты спал здесь между статуй
С румянцем мрачным на лице.

Ты рубиконы рук переходила
По стынущим часам с запястий,
Ты промежутки лиц переплывала.

И над сияньем умершим остановилась,
Застыв на облаке
Над образом лица.

А ты не видел ее, а ты покинул ее...
Ни дельфины и ни тритоны
Не трубили в пустую ночь.

Ты увидел, как за шахматной далью паркета
Между карликовых нежных лимонных деревьев
Ты ушел, поклонившись,
Шагом шахматного коня.

Оглянувшись, ты вынул ключ из груди.

История в фотографиях (206)

14

Матрица "Перезагрузка", 2003 г. Элизабет Тейлор, 1951 г. Посетитель бара Sammy’s Bowery Follies спит за столиком, в то время как кошка пьет его пиво. Вашингтон, округ Колумбия, 1947 год...

История в фотографиях (205)

103

Алла Пугачева и клавишник группы «Рецитал» Игорь Николаев ищут где бы выпить за любовь. 1984 г. Моника Белуччи и Софи Марсо. Люк Эванс, Орландо Блум и Питер Джексон отдыхают на съемочной площадке «Хоб...

История в фотографиях (204)

187

Пенелопа Крус, 1992 г. Путин с дочками и женой, начало 90-ых. Пенелопа Крус, 1992 г. Артисты балета Большого театра за кулисами смотрят матч чемпионата мира Испания-Россия, 2018 год....

История в фотографиях (203)

209

Майкл Джексон, 1978 год. Кристанна Соммер Локен (Kristanna Sommer Løken) — американская актриса и фотомодель. Гидроцикл начала века. Озеро Анген. Франция. 1900-е....

История в фотографиях (202)

213

Джон Бон Джови и Синди Кроуфорд, сентябрь 1994 г. Джин Шримптон, которую нaзывают первой супер-моделью, 1965 год. Пpинцесса Диана пoднимает тpость, упавшую у пoжилой жeнщины в Гoнконге, 1989 гoд....