Что это за куча, он вначале
не смекнул И обнаружил вдруг
кучу нищих. Они продавали
пустоту из протянутых рук.
Они показывали зевакам
полный навоза рот,
и чужак глядел, как со смаком
проказа живьем их жрет;
как взболтанными глазами
всматриваются и ждут,
и, чтобы попасть, со смешками
в голоса прохожих плюют.
Ветр предгорий, ты, не уступая,
разве лоб ее не изваял?
Гладкий встречный ветр звериной стаи,
разве ты не формовал
складки одеяния на теле,
трепетней предчувствия и сна?
И она летела к дальней цели
неприкосновенно-холодна,
стянутая поясом и к бою
изготовив лук и за собою
увлекая нимф и псов,
к дальним поселеньям поспешала
и свой гнев неистовый смиряла,
слыша новой жизни зов.
Дай им думать, что в печали личной
разрешится спор их без следа.
Здесь театр, пожалуй, необычный,
занавес отдерни — и тогда
хор ночей затянет песнь, трубя,
а потом, невидимый вначале,
вступит час, когда они лежали,
платье с них сорвет, виня себя,
ради часа, что в изнеможенье
отбивался, не сдаваться силясь;
ибо дать не мог им утоленья.
Но когда они уже склонились
к часу чуждому, открылось в нем
то, что показалось им великим,
только слишком грозным, слишком диким,
что, как в звере, сгинуло потом.
I
Знак: счастье человека; но едва ли
кто сможет разгадать его секрет:
бесчеловечно разве, если стали
лишь кружевом не склоне долгих лет
твои глаза? - Тебе не жалко, нет?
Ты, прошлая, и, наконец, слепая,
твое ли счастье в безделушке сей,
которую, как ствол кору, питая,
сплела ты из клубка судьбы своей?
По узелкам, сплетеньям и разрывам
твоя душа теряла с миром связь,
поныне в кружеве неприхотливом,
а может быть, в моих глазах, светясь.
II
И если то, в чем мнилась благодать,
покажется потом безделкой малой,
столь чуждой, что не стоило, пожалуй,
из-за нее так трудно вырастать
из детских туфелек, - то разве он,
путь стертой спицы, сотканный страданьем
узорный путь, - не станет оправданьем
всей жизни? - Погляди, - он завершен!
А может жизнь прошла, но стороной,
и счастье стало черным, как измена?
Творилась вещь, как жизнь, любой ценой, -
и столь она прекрасна, что смиренно
ты воспарить готова в мир иной
и улыбнуться, наконец, блаженно.
Ах, волосы - как золотой прибой
в лучах Венеции - венец мечты
алхимика; и видишь ты,
как брови, словно легкие мосты,
повисли над опасностью немой
глаз, сопряженных через тайный ход
с каналами, - и море в них встает
и падает, изменчивое. Тот,
кто на меня случайно бросил взгляд,
к моей собаке завистью пылает,
когда на ней лежит моя рука, -
небрежна, загорела и легка, -
и родовитых юношей сражают
мои смертельные уста, как яд.
Эти кольца, броши и браслеты
на миру своя судьба ждала.
И как знать, добра она иль зла?
Взаперти, в ларце, они — предметы,
вещи, что он выковал; была
и корона для него — предмет,
что дрожал при ковке постепенной;
мрачный, он трудился, чтобы свет
засиял в нем — камень драгоценный.
Блеск в глазах у кузнеца суровый,
схож с всегдашним ледяным питьем,
но когда стоял венец готовый
(золотой, многокаратный, чудный)
и когда казалось, что тайком
кончиками пальцев жил он в нем
к радости, как будто обоюдной, —
на колени перед ним он пал,
жалкий, плачущий, порабощенный,
и рубин, чужой, коронный,
молча кузнецу внимал,
будто перед ним вассал,
и, монаршьей властью облеченный,
сверху на него взирал.
Муку одоленья неизвестной
темной дали можно разгадать
и поступи его тяжеловесной;
как и умиранье - отрешенье
от опоры, что могла держать -
да! - в его испуганном сниженьи
на воду; но вот, тиха от счастья,
просияла и, полна участья,
развела круги поверхность вод;
он же, лебедь, непреклонно-правый,
зрелый и спокойно-величавый,
снизойдя к ней, медленно плывет.
Бог испугался красоты своей,
когда в обличье лебедя явился.
В смятенье он на воду опустился.
Обман заставил действовать быстрей,
чем он успел почувствовать сполна
свое преображенье. Но узнала
она его в плывущем, и не стала
скрываться от него она,
но ласкам уступила и смущенно
склонилась на крыло. И к ней приник,
накрыл ее, и в сладостное лоно
своей возлюбленной излился бог.
И испустил самозабвенный крик,
и явь перерожденья превозмог.
Похваляясь охотой своей,
три господина разбили бивак.
И старец повел их в овраг,
и они натянули поводья коней,
увидя тройной саркофаг,
который втройне смердил;
и они отшатнулись назад,
и каждый лицо закрыл;
там лежали три трупа, и плыл
кругом удушающий смрад.
Но охотничий слух был у них, и смогли
они услышать вдали
странного старца суд:
— Сквозь игольное ушко они не прошли
и никогда не пройдут. —
Разгоряченное охотой, у них
осязанье осталось еще — и вот
страшный мороз охватил всех троих,
и пот превратился в лед.
Версаль
Как венценосец без определенных
причин и целей шествует порой,
не замечая с двух сторон склоненных,
сопровождаем мантией одной, -
так поднимается самодержавно
между склоняющихся баллюстрад
и лестница - медлительно и плавно -
на небо, под незримый звездопад,
как если бы последовал запрет
за нею следовать, - и, цепенея
поодаль, все глазеют ей вослед,
тажеловесный шлейф нести не смея.
В окно рассвет заглянет,
и сон мой сгинет прочь.
Когда душа воспрянет,
когда судьба достанет
и где начнется ночь?
И я бы посчитала,
что я и мир — одно,
где, как внутри кристалла,
прозрачно и темно.
Вместить в себя, наверно,
могла бы звезды я;
ах, как душа безмерна,
как вырвать из себя
того, о ком страдаю
своей любви раба.
И смотрит, как чужая,
в меня моя судьба.
И мнится: я — округа,
и даль, и синева,
и, ароматней луга,
колышусь, как трава,
вся в радости и горе,
что слышит он меня,
что в нем, любимом, вскоре
должна погибнуть я.
Я — лютня. Если хочется постичь
меня, моим залюбовавшись телом,
ты говори, как говоришь о спелом
инжире. И преувеличь,
не бойся, темноту мою. Она -
от Туллии. Стыдливости святой
немного в ней, ее волос копна —
как светлый зал. Она брала порой
с поверхности моей щепоти
и напевала что-нибудь.
И я, себя невольно убаюкав,
Вся растворялась в ней, как в сути — суть.
Как давно она от ласк остыла
и одна за Иордан ушла
и, отъединенна, как могила,
сердце выпить вечности дала,
от всего, что тлен и суета,
отреклась, величьем поражая, —
и теперь, как нагота людская
и как кость слоновая, желта,
растянулась на сухой костери.
Лев рычал вблизи, гонимый гладом,
и позвал старик на помощь зверя,
чтобы схоронить ее скорей
посреди пустыни и корней.
Старый лев сидел с могилой рядом,
камень, точно герб, держа над ней.
Прыгун, ты даришь слишком беззаботно
тепло чужих ладоней, как свое;
но слишком легковесно и бесплотно,
дабы в предметах обрести жилье,
оно меж тем вещественно вполне,
настолько, что в момент прикосновенья
само проникнет в нас без промедленья, —
ты взмыл и на секунду в вышине
задумался, как если бы бросок
ты захватил с собой на время взлета,
а после отпустил — и изнемог,
и игрокам киваешь с разворота
на место, где закончишь свой прыжок,
а те, как в танце, замерли, и ты,
приободренный визгом и погоней,
естествен и проворен, с высоты
ныряешь в ковш подставленных ладоней.
Он был обрит; и стала
корона велика,
и уши отгибала,
куда издалека
вливался рев гнусавый
голодных. Жар допек.
Он на ладони правой
сидел и изнемог,
гадая, в чем причина
его вражды с собой:
воздержанный мужчина,
в постели — никакой.
Длинноволосые, они лежат,
отрешены коричневые лики.
Глаза сощурены безмерной далью.
Скелеты, рты, цветы. В разжатых ртах
расставлены рядами зубы вроде
дорожных шахмат из слоновой кости.
Цветы и жемчуг, тоненькие ребра
и кисти рук; истаявшие ткани
над жуткими провалами сердец.
Но средь перстней, подвесок, голубых
камней (подарков горячо любимым)
еще лежит тишь родового склепа,
под самый свод увитого цветами.
И снова желтый жемчуг и сосуды
из обожженой глины, чьи бока
украшены портретами прелестниц,
флаконы с благовоньями, цветы
и прах божков домашних алтарей.
Чертог гетер, лелеемый богами.
Обрывки лент, жуки на амулетах,
чудовищные фаллосы божков,
танцоры, бегуны и золотые пряжки,
как маленькие луки для охоты
на амулетных хищников и птиц,
и длинные заколки, и посуда,
и красный сколыш днища саркофага,
где, точно надпись черная над входом,
четверка крепких лошадиных ног.
И вновь цветы, рассыпанные бусы,
светящиеся бедра хрупкой лиры,
над покрывалом, падшим, как туман,
проклюнулся из куколки сандальной
суставчик пальца - легкий мотылек.
Они лежат, отягчены вещами,
посудой, драгоценными камнями
и безделушками (почти как в жизни), -
темным-темны, как высохшие русла.
А были реками,
в чьи быстрые затейливые волны
(катящиеся в будущую жизнь)
стремглав бросались юноши, впадали
мужчин неутомимые потоки.
А иногда с гор детства в них срывались
мальчишки, погружаясь с любопытством,
и тешились вещицами на дне -
и русла рек затягивали их:
и заполняли суетной водой
всю ширину пути и завивались
воронками; и отражали
и берега, и крики дальних птиц -
тем временем под спелый звездопад
тянулись ночи сладостной страны
на небеса - открытые для всех...
Монарху от роду шестнадцать лет.
Шестнадцать - и державный трон.
Почтительно указа ждет Совет;
как из засады, смотрит он
поверх седин на потолок
и чувствует, быть может, на своем
клинообразном подбородке холодок
цепочки с Золотым Руном.
И смертный приговор пока
без подписи еще лежит пред ним.
Все думают: о, как он удручен.
И кто бы знал, что скукою томим,
считает до семидесяти он -
и за пером потянется рука.
Да, мы помним. Словно все сначала
будет повторяться без конца.
Деревце, ты берег забывала
и беспечно груди окунала
в шум бурливой крови беглеца -
бога своего.
Как поражает
юных женщин красотою он!
Жгучий, он, как мысль твоя, пылает,
ранний барельеф твой затеняет,
как твои ресницы, наклонен.
Как рушит, пеной брызгая из зева,
река плотину сразу мощью всей,
Навин свой голос, преисполнен гнева,
в последний раз обрушил на вождей.
Сметал он тех, кто до сих пор храбрился,
сковал их жесты, охладил их пыл;
казалось, рокот в тридцать битв скопился
в его устах; и он уста раскрыл.
Как под Иерихоном, скаля зубы,
весь многотысячный собор затих,
но только в нем самом гремели трубы,
расшатывая стены жизней их,
и наземь рушились они со стоном,
как если бы, заставив вздрогнуть высь,
единовластно, как под Гаваоном,
он солнцу закричал: остановись! -
И Бог пошел, напуганный, как раб,
и солнце, как фонарь, держал над сечей
людских племен, покамест не ослаб, -
так захотел сей пастырь человечий.
Да, от - старик, давно согбен и сед,
казалось, что уже конца заждался
в свои преклонный сто десять лет.
А он стоял - вражий стан шатался.
Он градом пал на виноградник пышный:
- Чем Богу поклянетесь? Боги ждут,
столпясь вокруг, когда их изберут.
Но вас за выбор сокрушит Всевышний.
И рек с высокомерием вершинным:
- Мой род и я, мы чтим его указ.
И крикнули все разом: - Помоги нам,
и укрепи нас в выборе сейчас!
Но он ушел, как прежде одинокий,
в свой прочный город на горе высокой,
и плащ его мелькнул - в последний раз
Как молнии, с разных сторон,
шелк с бурей труб свивая,
взлетели от края до края
флаги. И, кровь молодая,
чтобы видела тьма людская,
он в шатре пировал, ублажая
десять отцовых жен,
и (привыкшие к скудной ночи
старца-царя и сробев)
они в его ненасытной мочи
трепетали, как летний посев.
И Совет его дожидался,
и ропот в народе креп,
и каждый, кто приближался,
от яркого света слеп.
Как ведет за собой звезда
годы, повел он рать,
и выше, чем пик гряда,
вилась золотая прядь,
под шлемом не помещаясь,
и досадовал он, отчаясь, —
даже доспехи, видать,
его меньше отягощали.
Царь повелел, остатки
войска собрав воедино,
чтобы в бою пощадили сына.
Но, верен своей повадке,
он разрубал без оглядки
узлы затянувшейся схватки,
отбросив свой шлем и щит.
И долго его искали,
пока кто-то в печали
не закричал: — За ветвями
с кверху вздернутыми бровями
он на дубу висит.
Развязка была коротка
Иоав, затаясь в засаде,
заметил светлые пряди
в цепких лапах сука.
Подкрались к висевшему сзади
и пики, потехи ради,
вонзили ему в бока.
Советских актёров часто ставят в пример как образец духовной силы, национальной гордости и внутренней красоты. Они стали символами эпохи, носителями культуры и нравственности. Но, как известно, за кул...
Актеры — люди творческие, но кто бы мог подумать, что некоторые из них скрывают прекрасный голос. В эпоху раннего Голливуда актеров с музыкальными способностями было немало — это считалось скорее норм...
Неузнаваемая Ким Кардашьян в объективе фотографа Маркуса Клинко, 2009 год. Памела Андерсон в самой первой съёмке для журнала «Playboy», 1990. На фото голливудская актриса Dorothy Lamour и шимпанзе Джи...
Расскажем, как сложилась судьба актеров, которые начинали сниматься еще в детстве.
Остаться на вершине в Голливуде удаётся не каждому, особенно если путь начался в детстве. Одни актёры теряются из-за...
Два года назад отечественное телевидение столкнулось с беспрецедентной кадровой тектоникой — целая группа ярких и узнаваемых ведущих стремительно исчезла с экранов федеральных каналов. Эти лица долгие...
Кира Найтли на страницах журнала к выходу фильма «Пиджак», 2005. Следы динозавра, раскопанные в русле реки Палакси. Техас. США. 1952г. Самая большая женщина рядом с самым маленьким мужчиной, 1922 год....
