Дай им думать, что в печали личной
разрешится спор их без следа.
Здесь театр, пожалуй, необычный,
занавес отдерни — и тогда

хор ночей затянет песнь, трубя,
а потом, невидимый вначале,
вступит час, когда они лежали,
платье с них сорвет, виня себя,

ради часа, что в изнеможенье
отбивался, не сдаваться силясь;
ибо дать не мог им утоленья.
Но когда они уже склонились

к часу чуждому, открылось в нем
то, что показалось им великим,
только слишком грозным, слишком диким,
что, как в звере, сгинуло потом.