Нелюбопытные люди на мои спектакли не ходят

Как получилось, что из-под вашего пера вышел на этот раз не монолог, не пьеса, а повесть? Решили сменить амплуа? Или материал требовал именно этого жанра?

- Над текстом под названием Реки я начал работать года два с половиной назад. Получалась забавная такая история про Сибирь, попытка мемуарного монолога. Почти закончил, и тут у меня украли компьютер. Я начал было заниматься реанимацией, а потом понял: нет, не могу, получается несчастливый текст. Махнул рукой, даже всплакнул, помню, и оставил эту затею. А в январе выбрал себе месяц времени, чтобы написать два рассказа, замысел которых у меня был. Сел и неожиданно вывел первую строчку Рек: Впервые я увидел медведя не в зоопарке. И пошла та же повесть, но в совсем другом виде. Тяжело она писалась, хотя и невероятно счастливо. Когда я закончил фрагмент про радиоприемник - отложил текст, налил коньяку граммов сто, выпил, налил еще и сказал торжественным голосом: На русском языке этого до тебя еще никто не писал. Ты первый! Счастье невероятное! Но и контузия от текста тоже тяжелая. Помню свое состояние после премьеры спектакля Как я съел собаку. Я был совершенно раздавлен тем, что происходило в зале. Рыдал в гримерной и говорил, что больше так играть не буду, что это слишком. А на следующий день, проснувшись, понял, что не буду играть по-другому. То же самое с Реками. Когда закончил повесть, думал, что, наверное, никогда больше не буду писать. Но и обратной дороги ведь нет.

Для внимательного читателя приход Гришковца в литературу не был такой уж неожиданностью. Начиная с Собаки большинство ваших монологов носило признаки добротной и самостоятельной прозы. Внешне ситуация выглядит логично, закономерно. А изнутри?

- Можете написать, что Гришковец пришел в литературу с изумлением. С изумлением по поводу того, что пришел. Реки перевернули все. Даже спектакли стали звучать иначе - точнее, драматичнее и смешнее. Забавно, но факт: теперь я полноформатный писатель - у меня есть пьесы, роман, рассказ и повесть. Хотя я и раньше не был диким человеком в литературе. Все-таки окончил филфак, диплом писал по творчеству Гумилева. И в отличие от большинства писателей и режиссеров знаю, как работает текст, как он устроен. Обычно люди сочиняют спонтанно, как бог на душу положит, а я был теоретически подкован еще до того, как начал писать. Вот только не было практических навыков. Теперь они появились.

Пьесы, роман, повесть… Чего еще ожидать от писателя Гришковца?

- Каждый раз после завершения большой работы у меня наступает некоторая растерянность, и непонятно, что делать дальше. Хочу летом написать еще пару рассказов. Запишу пьесу Осада, которой сейчас не существует на бумаге, только в виде спектакля. Сделаю еще несколько кусочков и из всего этого соберу маленькую книжку к Новому году. А замысла, равного замыслу Рек или Рубашки, у меня пока нет. Могу только сказать, чего от меня ждать не стоит. Я, например, уверен, что не буду много писать. Меня и с театральной точки зрения можно назвать бездельником - уже два с лишним года не ставил новых спектаклей. Что еще? Не стоит ждать от Гришковца придуманной истории и придуманных персонажей. Я не смогу этого сделать. Во всех моих текстах отсутствует сюжет. Объясняется это просто. Я сюжетостроением не владею, катастрофически не умею придумывать нечто абстрактное.

Теперь понятно, почему ваш лирический герой кажется копией автора. Из-за неумения фантазировать. Он ведь действительно похож на вас? Или это ложное впечатление?

- Герой повести? Конечно, похож. А герой, который на сцене, он еще и внешне похож на меня. Но и тот, и другой намного чувствительнее, чем я. Моя чувствительность распределена во времени - в тридцати восьми годах жизни. А нормальный человек прочитывает Реки за три с половиной часа. Три с половиной часа живет главный герой. И очень много успевает за это время почувствовать. Нет, не смог бы я жить с таким эмоциональным накалом, с такой концентрацией.

В Реках вы сознательно дистанцируетесь от текста. Даже автора конструируете другого. Но хотя в повести ни разу не названы ни город, ни река, понятно, что город - Кемерово, река - Томь, а главный герой - Гришковец. От Собаки до Рек вы только и занимаетесь тем, что рассказываете читателю о себе. Согласен, тема неисчерпаемая. Ее может надолго хватить. Но стоит ли так нещадно эксплуатировать свой жизненный опыт?

- Со мной было не так уж много приключений, как может показаться на первый взгляд. А уж тех, о которых можно публично рассказывать, не вызвав зависти или недоумения, совсем мало. Давайте сформулируем иначе: я пишу о том, что со мной было, или о том, что я знаю. Второй пункт сильно расширяет мои возможности. А потом происходит вычитание из реальности. Всю подлинную экзотику я старательно вычищаю. В Реках об этом сказано прямым текстом: Кому нужны мои подробности? Поэтому я не буду называть ни имени деда, ни города, ни реки. Это очень существенно для меня. И для меня, и для моего читателя. Я получаю массу писем, где дается, скажем, подробнейшее описание двора, рассказывается, как был одет автор, будучи ребенком, как звали его друзей, в какой детский сад он ходил. То есть читатель мне демонстрирует, что он это сам все тоже прекрасно помнит, хотя у меня и близко ничего подобного нет. Но он-то уверен, что есть! А почему? Потому что ему кажется, что я подробно описал его ситуацию. Но если бы я действительно рассказывал все подробности своей биографии, он, конечно, не принял бы мой текст на свой счет.

Любые подробности, и не только биографические, воспринимаются мной как архаика. В Рубашке, например, ни разу не сказано он повесил трубку или он бросил трубку, потому что сегодня мы люди с мобильными телефонами. Мы уже давно не вешаем трубку, а отключаемся. В Реках я специально пишу не УАЗ, а отечественный внедорожник. Тут не только расчет, но и суеверие своего рода: надеюсь, что УАЗ выйдет из обихода быстрее, чем эта повесть.

В таком случае вашим текстам необходим регулярный апгрейд. Но ведь это театральный подход. Это в спектакле вы можете постоянно что-то менять, исполнять разные версии одного и того же текста. Литература - дело другое. Более окончательное.

- Это-то меня и пугает. Я, кстати, уже поймал себя на ошибке. Мой герой в повести говорит, что, мол, можно доехать до Казанского вокзала. А поезда-то из Сибири приходят на Ярославский! Но главный ужас в другом - работа завершена, ее итоги равны такому-то количество знаков, точек, запятых, пробелов… И по большому счету ничего уже не изменишь.

Мне странно, что вы так стремительно издали новую вещь. И двух месяцев не прошло. Матерый писатель сначала пропустил бы повесть через толстый журнал, номинировался бы на какую-нибудь интересную премию и только после этого напечатал отдельным изданием. Таков литературный процесс.

- Я не стремлюсь иметь дело с толстыми журналами, потому что не воспринимаю их аудиторию как свою. В этих журналах (сразу оговоримся, что я их очень люблю) чувствуется традиция, спокойствие, а я не спокойный человек и не традиционный. Меня, например, интересует территория клуба. Это пространство я ощущаю своим даже больше, чем сцену в театре. Когда во время спектакля со мной начинают разговаривать из зала - такое случается, особенно в нетеатральных городах - я объясняю, что театр придуман очень давно древними греками. Он придуман следующим образом: со сцены говорят, а из зала - нет. Это придумал не я, я придумал бы как-нибудь иначе, но правила уже существуют и ничего не поделаешь. А в клубе не все еще придумано до конца. Туда ходят много хороших людей, которые не ходят в театры. На них и рассчитан был, между прочим, проект, который мы сделали с группой Бигуди. И компакт Петь, и клубные выступления. Этот проект и сам по себе очень важен. Хотя бы потому, что такого формата на русском языке не существовало до нас.

Велик соблазн принять вас за первооткрывателя, причем сразу во всех областях. Поет нерифмованные тексты, играет странноватые пьесы, пишет бессюжетную прозу. И очевидным образом ни на кого не похож. Но наверняка ведь имеются какие-то корни-истоки-ориентиры. Заветные имена, объясняющие, откуда ноги растут.

- Разумеется. И не очень оригинальные. Чехов в драматургии, а в прозе Бунин. Но не только они. Когда я писал Рубашку, на столе лежала Зависть Олеши. Еще в детстве сильное впечатление произвел на меня Жванецкий. Причем не смешными, а довольно серьезными текстами. Его манера, его интонация повергли меня в состояние, близкое к настоящему шоку. Одно время я носился с Наивно. Супер Эрленда Лу. Всем рекомендовал почитать, раздарил десятка три книжек. Вообще же Наивно. Супер, фильм Амели и моя пьеса ОдноврЕмЕнно - это, по сути, одно и то же произведение. По духу, по ощущению. Но только я написал его раньше, чисто хронологически. Самые разные вещи попадают в мое поле зрения: Сага Бенаквисты, рассказы Аксенова, Искандера. Но больше всего люблю литературу по военной истории. Такое у меня увлечение - позапоминать данные каких-нибудь прославленных кораблей, водоизмещение, дальность хода и прочее. Это, кстати, отражено в пьесе Дредноуты.

Ходить на Гришковца - модно. Иметь его книги необходимо, чтобы считать себя продвинутым человеком. Немного обидно, правда, что продвинутые люди зачастую покупают не текст, а имя, раскрученный брэнд. Все это - издержки массовой популярности. А кто ваш настоящий читатель? Что он из себя представляет?

- Я в отличие от многих писателей видел его глаза в зрительном зале. Но надо, конечно, признать, что зритель и читатель далеко не всегда совпадают. Кроме того, на мои спектакли ходят не сугубые театралы, и книги мои тоже покупают не те, кто запойно много читает. Мой читатель, как я его себе представляю, - человек, любящий сегодняшнее время, живущий без глобальной обиды на это время, без социального гнева. Скажем так, если у человека не много денег, то его не обижает, что есть на свете дорогие рестораны, а он туда не может пойти. И это наверняка человек, обладающий любопытством. Нелюбопытные люди на мои спектакли не ходят. И книжек они не читают.

Дополнительные фотографии

Евгений Гришковец - фотография из архивов сайта

Посмотреть фото