Автор: Андрей Пуминов [10.06.2006]

Я -дитя курского вокзала

Чуть не сгорел заживо!

+— Валера, каким было ваше детство?

— Мама, которой уже нет в живых, любила меня без оглядки. С отцом были проблемы, но он тоже по-своему любил меня. Они жили в такой социальный период, когда жизнь была похожа на выживание. Я не жалуюсь, но, как выразился однажды Владимир Меньшов на съемках: «Детство мое было тяжелым. Всю зиму — в кедах и чугунные игрушки». Мрачный юмор, но в нем есть доля правды. Я родился и жил в Москве, хотя родители приехали восстанавливать разрушенное хозяйство из деревенских районов: отец — из-под Тамбова, мама — из Белоруссии. Я родился в рабочем общежитии, где они жили в течение пяти лет, пока не родилась моя сестра. Потом мы переехали в Сыромятники. Дом стоял на берегу Яузы. У нас была комната в коммуналке, где жили еще две семьи. Но по тем временам, после общежития, огромных коридоров, где носились бездомные дети, это было раем! Я себя помню лет с четырех. Окна нашей комнаты выходили на Андроников монастырь. И хотя я никогда не впадал в религиозный экстаз и воспитывался как воинствующий атеист, почему-то, когда я делал уроки, всегда смотрел в окно, где видел рублевский монастырь и купола. Последующие десять лет мое формирование проходило в окружении завода «Манометр». В общем, я дитя Курского вокзала. Я был дворовым пацаном: участвовал в драках, бывал и битым. Я был слабаком, но делал вид, что я сильный. Артистическая природа уже тогда давала о себе знать, и меня уважали, потому что я был непохож на остальных: пытался петь, а после посещения новогодней елки в ДК Метростроя давал целые представления во дворе! Ребята собирались и, открыв рот, смотрели на меня, поскольку не все могли купить билет на елку.

Каждое воскресенье в час дня мне и моей сестре давалось по десять копеек на детский сеанс в ДК Метростроя. Я водил ее в кино, после сеанса отправлял домой, а сам возвращался в ДК, залезал под кресла (как правило, на детских фильмах мы сидели на балконе) и потом очень тихо, незаметно вылезал в темноте и смотрел взрослые фильмы.

В 12–13 лет я посмотрел под креслами «Мужчину и женщину», причем от начала до конца. Тогда я всем рассказывал, что смотрел порнографический фильм. А позже, когда у нас все еще было под запретом, я любил ходить на фильмы с «клубничкой». Московский кинофестиваль был единственным окошком в западный мир, и кинотеатры заполнялись западными кинематографистами, в их фильмах все было откровенно, особенно в пору сексуальной революции. У моего приятеля был абонемент в другой кинотеатр, картины менялись, и, если он говорил: «В этом фильме столько голых девок!», я обязательно шел на эту картину — и не важно, кто был режиссером! Позже страсть к этому притупилась.

+— А какие воспоминания оставила школа?

— Может быть, мне не повезло, но я не любил школу. А, например, Катя, моя жена, училась в хорошей школе, и она вспоминает о ней с удовольствием. Ей везло на учителей. Хотя у меня тоже была замечательная учительница по физике, необыкновенная женщина! Я учился в двух школах — мои родители переехали в подмосковный город Щелково, и последние классы я заканчивал там. В основном везде была атмосфера подавления твоего достоинства, желание превратить тебя в нечто среднестатистическое. С первого класса я чувствовал, что школа — это монстр. Наверное, в ту пору я не понимал этого, но чувствовал, что мне это глубоко противно, в том числе первое сентября, которое тоже всегда было связано с унижением: обязательно нужно было, например, подстричься. А я не хотел этого делать! Идти в парикмахерскую после деревенского вольного лета было отвратительной обязаловкой, как, впрочем, и иметь чистый воротничок, значок октябренка, глаженый галстук.

+— Вы занимались в театральных кружках?

— Была у нас художественная самодеятельность, которой руководила некая Рита Петровна — актриса одного из московских драматических театров. Я еще пионером был задействован в нем. Помню, мы играли что-то из чеховских водевилей. Спектакль ставили со старшеклассниками, а я играл в эпизодах. Для какой-то сцены понадобилась банка с вареньем. Решили, что банку нужно заполнить чем-то красным, напоминающим варенье. И я предложил положить туда галстук. Возмущению не было предела, даже Рита Петровна сказала: «Может быть, когда тебе вручат комсомольский билет, ты пойдешь с ним в туалет?» Но я подумал, что это очень неудобно и предложение не пройдет (смеется).

+— Каково вам пришлось в армии?

— Два года армии — это не так много, как может показаться. Но там это целая вечность, было ощущение, что эта пытка не кончится никогда! Армия, на мой взгляд, — это легкое двухгодичное заключение. Я служил на границе с Китаем в батальоне связи при штабе стрелковой дивизии. Это был период самого сильного обострения наших отношений — мы все Новые года, Седьмое ноября и т. д. встречали в касках, потому что постоянно существовала угроза нападения. Я принимал участие в легендарных учениях «Восток-73», в которых участвовали все дивизии Западной и Восточной Сибири. Это было грандиозное зрелище! В армии судьба свела меня с одним из самых интересных людей, встретившихся мне в жизни. Он очень помог мне, практически сформировал меня. Мои долгие ночные беседы с Толиком (так его зовут) глубоко засели в моей душе. Он знал массу стихов, благодаря ему я много прочел, особенно в период дембельской жизни, когда все валялись на нарах и попивали водку. Тогда я впервые познакомился с Цветаевой. Толик открыл для меня Ахматову. Я прочел там, а не в школе «Войну и мир». Я захлебывался от слез над «Униженными и оскорбленными» Достоевского. А потом… Толик меня спас. Ночью в казарме произошел пожар — горели классные комнаты, расположенные внизу (загорелась проводка). Началась эвакуация в здание клуба через дорогу. А у меня есть некая физиологическая особенность: я могу спать беспробудным сном. Бывает, что в течение долгого времени люди не могут попасть в квартиру, поскольку я не слышу ни звонков, ни сирен, ни запахов. Реальность просто уходит из моей жизни. И вот тогда все повскакивали, потому что, хотя и не было особого огня, угарный газ и дым стали поступать в казарму, и это почувствовали все, кроме меня. Толик (он был комсоргом батальона и служил на офицерской должности, поскольку пришел в армию после института) не нашел меня в клубе среди спасшихся от пожара. Почувствовав неладное, он, рискуя собственной жизнью, вернулся в казарму, нашел меня спящим и вытащил оттуда. Если бы он не вспомнил обо мне, то, может быть, я сейчас не давал интервью…

Толик демобилизовался чуть раньше меня. Потом я заехал к нему в Кемерово и прожил у него недели две, вместо того чтобы сразу ехать домой. Это было прекрасное время, пора ожидания: армия позади, было желание учиться в театральном институте (это решение было принято еще до армии). Я поступил в Гнесинское училище на факультет театра кукол (так случилось, что на драматического актера меня не приняли), где и проучился четыре года. За это время я несколько раз ездил в Кемерово на три дня, а Толик ревностно следил за мной. Мы переписывались, что вообще было уже тогда трудно понять, потому что эпистолярный жанр уходил. Я каждый день писал ему письмо, где давал отчет о проделанной жизни. А он давал анализ, чего не надо делать, а что делать в первую очередь. Я храню у отца эти письма. Как-то перечитывал и поражался, как интересно мы общались. И вот я заканчиваю училище, и весь курс получает приглашение в Кемерово, в Кузбасскую филармонию! Восьмерых брали к Образцову, а нас было 12. Мы решили не распадаться, отказались от лестного приглашения, уехали из Москвы в Кемерово. Там я провел восемь лет жизни.

Пить начал поздно. В классе девятом

+— Вы не раз говорили, что имели пагубную страсть к спиртному, с которой расстались благодаря мудрости и силе воли жены Кати и рождению дочери Ники…

— «Пить и курить я начал поздно» в отличие от райкинского героя, где-то в классе девятом. Мои сверстники делали это лет с восьми. А я к тому времени очень плохо осознавал пороки и не очень им поддавался. Ну потом, конечно, взял свое — пил слишком много и часто. Сейчас мне это трудно даже представить. Я иногда думаю, что это было как будто бы не со мной. Бывает, я прохожу мимо какого-нибудь винного магазина и вспоминаю что-то. Раньше я приезжал в какой-нибудь город на гастроли, и потребность выпить была первой: очевидной и непроходящей. Поэтому я выходил и думал, где в этом городе винный магазин. Я изобрел такую методику: выходил из гостиницы и долго стоял и наблюдал за проходящими людьми. Если я видел группу очень тревожных мужчин, которые явно шли не на работу, понимал, что это мои товарищи и что если я к ним незаметно пристроюсь, то они меня приведут к заветной цели.

+— Много слухов ходило о вашем дуэте с Татьяной Васильевой…

— Мне повезло. Я вдруг понял, что у меня есть партнер, с которым можно спеть на два голоса, который понимает меня с полуслова, с полувзгляда. Это выше любых отношений. У нас мог бы случиться роман. Она очень радушный и щедрый человек. Обожает кормить гостей, на спектаклях всех нас постоянно чем-то угощала. Меня всегда кормит в поездах, хотя сама почти ничего не ест. Утром, когда мы просыпаемся в поезде, она говорит мне: «Я знаю, что первая фраза будет не «Доброе утро, Таня, как ты себя чувствуешь?», а «Где завтрак?» Поэтому, чтобы глупо не отвечать на эти вопросы, она просто ставит мне на стол еду. Я начинаю есть и только после этого желаю ей доброго утра. Она изучила меня, знает, чего мне нельзя, что вредно, что я люблю. Например, обожаю пить кофе, много курю. Это она терпеть не может во мне, борется с этим, но я думаю, что ее борьба бесплодна. Однажды утром мы уезжали из какого-то города, и я закурил, еще не успев позавтракать: самолет, надо было быстро собираться, а машина все не приходила. Таня вышла и будто бы в пространство, в пустоту, а вовсе не мне сказала фразу: «Тех, кто закуривает утром, не позавтракав, я бы расстреливала». С тех пор я это пытаюсь делать втайне, чтобы она не видела, — я не хочу быть расстрелянным, да еще утром.

Она вулкан, и ты не знаешь, когда будет извержение. А оно происходит в самом неожиданном месте, в самый неподходящий момент. Например, мы едем с ней по необъятным просторам Сибири, перебираемся из одного крупного центра в другой, а это часто бывают расстояния в пять часов дороги. И вдруг можно услышать забавный диалог, происходящий между Татьяной и шофером (мы с Сашкой Феклистовым едем сзади, а Таня впереди, так как она женщина немаленькая, ей нужно много места, чтобы ноги вытянуть). Она вдруг ни с того ни с сего спрашивает: «Скажите, пожалуйста, а у вас тигры водятся?» Шофер чуть баранку не выпустил. Мы ездили по Сибири, но она решила, что по уссурийской тайге. Он отвечает: «Вообще-то нет». Прошла минута, и вдруг фантастический следующий вопрос: «А львы?» Мы чуть не попали в кювет после этого.

Запретная любовь

+— Как вы познакомились со своей женой Катей?

— Во время одной из репетиций спектакля в пустом зале Театра Образцова я, будучи студентом, вдруг увидел внимательные, восторженные глаза незнакомой женщины, из которых к концу спектакля полились крупные слезы. Это меня настолько поразило… «Надо же, как я играю, — подумал я, — и какой замечательный зритель, какая непосредственность реакций». Этой женщиной была Катя, которая в то время преподавала в Театре Образцова и в зале оказалась случайно. Кто-то сказал ей, что студенты готовят спектакль и хорошо бы посидеть в зале в качестве зрителя. Вот так мы и познакомились. Позже, когда мы еще не были расписаны, но… проживали на одной территории, то есть в Катиной квартире, нам приходилось скрывать свои отношения. Еще бы: в те времена роман студента и педагога считался аморальным. Поэтому, чтобы нас ни в чем не заподозрили, после занятий мы спускались в одном лифте, а потом шли к дому разными дорогами. И наоборот, около театра расставались и входили туда уже отдельно.

+— Вы стройный мужчина, а Катя — женщина рубенсовского типа. Вам всегда нравились пышнотелые красавицы?

— Все, что касается женской красоты, настолько индивидуально… Я считаю, что нужно руководствоваться не комплексом, который есть в каждом из нас, а идти от него — тогда расширяются горизонты и красота становится объемнее. Никогда нельзя себя ограничивать какими-то условностями. Конечно, у меня были сомнения: жениться на Кате или подождать (мне было тогда всего 24 года). Но я уже отслужил в армии и был по тем временам сформировавшимся человеком, а Катя закончила училище. И я не ошибся в своем решении! Трудно иногда очаровываться одним и тем же. Для меня до сих пор загадка, что Катя в какой-то момент стала жить не так, как жила до встречи со мной. В свою очередь, это побудило и меня изменить свою жизнь. Например, я из жаворонка превратился в сову. Это очень трудная ломка — со мной же в одну секунду произошла метаморфоза. Катя продолжает меня поражать тем, что каждый день, прожитый здесь, совсем не похож на предыдущий. Она умудряется быть совершенно непохожей на вчерашнюю женщину.

Катя очень дружит с моей младшей сестрой. И поразительно, что сестра всегда принимает ее сторону. Я говорю ей: «Ты перепутала. Ты моя сестра». А она отвечает: «Я ничего не перепутала, мне кажется, она моя сестра». Когда еще не было дочки Ники, я уезжал на гастроли, а они часто провожали меня на поезд. Я говорил: «Ну вот опять Владимир Ильич Ленин уезжает в ссылку, а Надежда Константиновна с Марией Ильиничной всегда рядом».

+— Сейчас ваша дочь Ника заканчивает третий курс продюсерского факультета ГИТИСа. Вы повлияли на ее решение?

— Я всегда хотел, чтобы у нас родилась девочка. И когда родилась Никочка, был невероятно счастлив. Я всегда считал, что воспитывать мальчика и девочку нужно совершенно по-разному. Главное для женщины — быть просто хорошей женщиной. Это уже достоинство. Этого достаточно, чтобы жить на земле.

Tags: #очень #всегда #например #нужно #армии #жизни #толик #сестра #давал #делать #кемерово #время #утром #которой #любил

Дополнительные фотографии