— Элизбар, поведай людям,
Что у вас случилось в Его,
Как проклятые лезгины
Захватили дом Бакури?
— Не хочу терзать я сердце
Этой старою печалью.
Что слова! Великой силой
Славен доблестный Бакури!
Мне ж, несчастному, отныне
Остается лишь могила.
— Почему ты унижаешь
Сам себя такою речью?
— Потому что я не в силах
Лгать и хвастать понапрасну:
Не помог я там герою,
Жизнью сладостной прельстился.
Если б вы могли увидеть,
Как сражался там Бакури!
Не простит вовек мне совесть,
Что живым я в плен попался, —
Мысль об этом униженьи
До сих пор меня терзает,
И потупившись брожу я,
Разогнуть не в силах спину.
— Элизбар, но ты ж не струсил,
Не бежал, а если в битве
Невредимым ты остался,
В том греха большого нету.
Много разного народу
Нам об этом говорило,
О тебе никто доселе
Не сказал худого слова.
Расскажи нам всё, как было,
Утоли желанье наше!
— Подошло большое войско,
Окружили нас лезгины.
Целых восемь дней из ружей
Мы из крепости стреляли.
Сами женщины, спасибо,
Нам отмеривали порох.
На восьмые сутки видим —
Истощились все запасы,
Вышел порох, вышли пули,
Нету сил сопротивляться.
Без воды, без сна, без пищи
Истомились мы, ослабли,
Изменил нам рок неверный,
Пусть врагов постигнет то же!
И пошли, пошли лезгины,
И ударили внезапно,
И досталась наша крепость
Гулхадарцам и дидойцам.
«Стойте, люди! Что такое? —
Крикнул в ужасе Бакури. —
Как же мы детей и женщин
Отдаем врагу на гибель?
После этого позора
Разве можно жить на свете?»
И душа его как пламя
Разом вспыхнула, и сердце
Как кремень окаменело,
И зажглись огнивом очи.
«Лучше собственной рукою
Я убью их!» — он воскликнул,
И жене своей и детям
Снес он головы, безумец.
И рванулся он к воротам,
Я вослед за ним рванулся
И заметил, как, взлетая,
Засмеялся меч героя.
И двенадцать он лезгинов
Уложил мечом в воротах,
И, когда ослабли когти,
Лег тринадцатым на землю. ..
Похолодало. В тумане
Горы слились и ущелья.
Листья на желтом платане
Словно отведали зелья.
Что ж это вы задрожали,
Рощи, как будто в испуге,
Что ж это вы поскидали
Летние ваши кольчуги?
Что ж это поздней порою
В горе, тоске и бессильи
Вы пред холодной зимою
Голову быстро склонили?
Только олень круторогий
Бродит, кустарник ломает,
Громко трубит на дороге,
Самку к себе подзывает.
2
Точат осенние тучи
На землю долгие слезы,
Смотрят на горные кручи, —
Где тут фиалки и розы?
Припоминая о лете,
Влагу несут для растений,
Но и родителям дети
Стоят подчас огорчений:
Нету ни роз, ни фиалок,
Нет ни в горах, ни в долинах,
И бесприютен и жалок
Мир без растений невинных.
И огорченные тучи
Мечутся, слезы роняя,
И уплывают, могучи,
В сторону дальнего края.
Ночью покрылись мгновенно
Снегом крутые высоты.
Кончив с покосами, сено
Мечут крестьяне в омёты.
Некогда медлить народу,
Ибо, по здешним приметам,
Прахом пойдет в непогоду
Всё, что сработано летом.
На небе звезды мерцают,
Стелется по полю иней.
За нос морозец кусает
Ночью холодной и синей.
В небе косяк журавлиный
С севера вытянут к югу —
Стелется выводок длинный,
В теплую мчится округу.
Крылья раскинув устало,
Целые сутки несется.
Только б погода стояла —
Птица с пути не собьется.
Только б орлы не напали
В остервенении диком!
Вон как встревожены дали
Птичьим рыдающим криком!
3
Вот уж и овцы в долину
Двинулись — стадо за стадом,
Словно большую лавину
Вниз понесло водопадом.
С ними козлы-верховоды,
Сабли рогов обнажая,
Движутся, как воеводы,
Видом своим поражая.
Рядом, бесхвостые с детства,
Важно шагают собаки —
Это наилучшее средство
От нападенья во мраке.
Вслед за собаками — кони
Вместе с рогатой скотиной;
Все они как на ладони
В пойме Арагвы долинной.
Видно, горе поневоле
В мире почета не стало.
Все ее чтили, доколе —
Клевером стадо питала.
Ныне она оскудела
И до весны разорилась,
Тварь, как от хворого тела,
Прочь от нее устремилась.
Только горе ли бояться?
Лишь зацветут ее склоны,
Снова к ней твари слетятся,
Словно на падаль вороны.
Вновь без стыда и смущенья
Будут топтать ее травы,
Снова пастушьи строенья
Выстроят возле дубравы.
Эх ты, гора-горемыка!
В наших селеньях покуда
С мала мы все до велика
Жили с тобою не худо.
Летом кормила нередко
Горца ты, словно хозяйка,
Грела его, как наседка,
Будь он простой попрошайка.
Летом долина на взгорье
Лезет и требует пищи,
И пропитание вскоре
Прячет в своем кулачище.
Вот почему она в холод —
Как изобильная чаша,
И утоляет наш голод,
Словно кормилица наша.
Пусть же прославится богом
Вместе с горой и долина!
Горы и долы во многом —
Благословенье грузина.
Скажет им всякий Спасибо,
Кто не заменит рассудка
Чревом бессмысленным, ибо
Существованье — не шутка.
Горы спасают от зноя,
Долы скрывают от стужи.
Ждут от обоих покоя
Наши смиренные души.
4
Что тут поделаешь! Лето
Сгинуло, нет его боле.
Птицы в сиянья рассвета
Не распевают на воле.
Взяв топоришки и косы,
Пилы повесив на спину,
Пшавы спешат на покосы
И на работу в долину.
Все их с тоской провожают,
Ждут не дождутся возврата..
Дома очаг окружают
Женщины, старцы, ребята.
Дети, немыты и голы,
Скачут и бегают в сенцы.
Плачут, завернуты в полы,
Лежа по люлькам, младенцы.
Вся небольшая лачуга
Ходит от стука чесалки.
Женщины друг подле друга
Трудятся, сидя у прялки.
Ветер поет, завывая,
Хлопает дверью дарбаза.
Старца гурьбой окружая,
Требуют дети рассказа.
Этих рассказов зимою
Не перескажут им деды —
Как стародавней порою
Бились они до победы.
Тут же мы варим хинкали,
Следуя древним заветам.
Те, кто хоть раз их едали,
Век вспоминают об этом.
5
Часто под звуки чонгури
Мы развлекаемся пеньем,
Чтобы не спятить от дури
В сумраке этом осеннем.
Деньги — для многих утеха,
Нам же ненадобны банки.
Нам для веселья и смеха
Пляшут по-пшавски горянки.
Рядом в веселом задоре
Скачет толпа ребятишек,
И невеликое горе,
Если иной без штанишек.
Собранный женщиной или
С речки ослом привезенный,
Хворост горит в изобильи,
Светит очаг разожженный.
О, как бывает приятно
Телу от этого жара!
Также для сердца отрадно
Слышать и песнь сазандара.
Путник, прибывший из Рачи,
Широкоплечий и бритый,
Всем пожелает удачи,
Дудкой гудя знаменитой.
Сладостно, как Тариэла,
Он вознесет и урода.
Та, что лишь беды терпела,
Станет утехой народа.
Мы над смешным посмеемся,
Над безутешным поплачем.
Если ж на пир соберемся,
То попоем и поскачем.
Стоит захныкать ребятам —
В рот им сушеную грушу,
И, величая себя там,
Пьем мы за милую душу!
6
Вот на исходе пшеница,
Нету в запасе ни пуда,
Хоть с молотьбой торопиться —
Правило здешнего люда.
Осенью мы не успели
Снять своевременно злаки:
Ливни за нею летели,
Как за хорунжим казаки.
Уж ничего мы не мелем —
Всем жерновам остановка.
Мельники свыклись с бездельем.
Где их былая сноровка!
Кое-как держатся пшавы!
Мельники женского пола
Сами пускают поставы,
Ищут зерно для помола.
Тут что ни шаг, то и ссора,
Следом за ссорой и драка.
Можно ль не драться, коль скоро
Ринется в бой забияка!
Если толкач деловито
Ходит, стучит над пшеницей, —
Будьте спокойны, что Чито
Сладит с любой озорницей.
С ней и Этури, и Дута —
Злая свекровь и невестка.
Кто б ни обидел, но тут-то
Вовремя будет отместка!
Этим воинственным бабам
Только б ругаться да драться.
Где уж там мельникам слабым
С ними, шальными, тягаться!
Чито страшней, чем берданка,
Все ее знают замашки.
Дута с Этури-шайтанкой —
Как занесенные шашки.
Горе тебе, коль с такими
Встретишься ты в одиночку!
Мельник и тот перед ними
Не заведет проволочку.
Он понимает прекрасно,
Что безнадежно ругаться,
Что тяжело и опасно
С ними тремя состязаться.
7
Осенью с каждым мы разом
Зорче глядим на вершины:
Низко ли, меряем глазом,
Снег опустился в ложбины.
Близится зимнее время,
В наши заходит пределы,
Тащит тяжелое бремя —
Насморки, кашли, прострелы.
Скалит нам зубы, хохочет,
Ластится и лицемерит,
Но навсегда опорочит
Тех, кто обману поверит.
8
Только охотники рады
Да смельчаки звероловы:
К ружьям готовят заряды,
Вновь на охоту готовы.
Вот уж по первому снегу
След протянулся олений.
Рядом медведи к ночлегу
Шли вдалеке от селений.
Белки большими хвостами
Куньи следы заметают,
Туры с витыми рогами
К горным вершинам шагают.
К ним не подступишься, даже
С собственной жизнью играя.
Всё же охотники наши
Рыщут от края до края.
Вот и снежок закружился,
Словно пришли мукосеи,
Пухом на кровли спустился,
Запорошил галереи
Много нам зимними днями
Вытерпеть горя придется!
Бросьте же хворосту в пламя,
Ешьте, что дома найдется!
Тем, кто остался без пищи,
Худо в несчастии этом.
Стонет от холода нищий,
Как говорится, и летом.
С ним остается мечтанье
О неизведанном счастье,
Благо, что есть основанье
Зимнее это ненастье...
Как пушинка, к вершине горы
Прилепилась полоска тумана,
И задумалась там до поры,
И в пути задержалась нежданно.
Привлекаемый запахом скал,
Веет там ветерок с небосвода.
Как Иуда себя проклинал,
Так себя проклинает природа.
— Что ж ты, тучка, прижалась к скале
И чего ожидаешь в тревоге?
— Приглядись, человече, к земле:
Враг стоит у меня на дороге.
Иль не видишь, что засухой здесь
И поля и сады опалило,
Что народ убивается весь
И житье ему больше не мило?
Вон с какой безутешной мольбой
Взор ко мне устремило селенье,
Дескать, дождиком землю омой,
Упаси от беды-разоренья!
И задумалась я, и гляжу,
И молю всемогущее небо,
И прибавить мне силы прошу,
Чтоб поля не оставить без хлеба.
Нагруженная тяжким дождем,
Я бы стала великою тучей
И на всем протяженьи моем
Как поток разразилась могучий,
Я хочу, чтобы пел соловей
И, склонясь на груди перевала,
Я с зажженной свечою моей
Перед господом богом стояла.
Ты на том берегу, я на этом,
Между нами бушует река.
Друг на друга мы с каждым рассветом
Не насмотримся издалека.
Как теперь я тебя поцелую?
Только вижу смеющийся рот.
Перейти сквозь пучину такую
Человеку немыслимо вброд.
Не пловцы мы с тобой, горемыки,
Нет ни лодки у нас, ни руля.
Не ответит нам небо на крики,
Не поможет нам в горе земля.
Целый день ожидая друг друга,
Мы смеёмся сквозь слезы с тобой.
Я кричу, но не слышно ни звука —
Всюду грохот и яростный вой.
Умирает мой голос тревожный,
Утопающий в бурной реке...
Как теперь я в тоске безнадёжной
Проживу от тебя вдалеке?
И не лучше ли смерть, чем томленье,
Чем бессильные эти слова?
Нет, пока ты видна в отдаленье,
До тех пор и надежда жива!
Почему я создан человеком?
Почему, исполненный красы,
В сонме туч, в высоком мире неком,
Не рожден я капелькой росы?
Отчего никто меня не мечет
Ни дождем, ни вьюгою с высот?
Чем иным владыка мой излечит
Грудь мою от горя и забот?
Взял бы он меня к себе обратно
И не разлучался бы со мной,
Чтоб не жить мне в мире безотрадно,
Не бороться с горькою судьбой.
И, любуясь солнцем и сверкая,
Плыл бы я в безбрежные края, —
Сверху небо, снизу грудь земная,
Оба вместе — родина моя.
Как бы любовался я ватагой
Этих гор, взирая с высоты!
Там, моей напитанные влагой,
Поднялись бы вешние цветы.
Отдавал бы сердце молодое
Утром солнцу, вечером луне,
Орошал иссохшую от зноя
Эту степь в родимой стороне.
Превращенный в снежные кристаллы,
Не грустил бы я и в холода,
Ибо, сверху падая на скалы,
Умирал бы там не навсегда.
Был бы я лишь несколько мгновений
Как бы мертв, а там, глядишь, опять
Возвратился- в этот мир весенний,
Чтоб его с улыбкою обнять.
Над селом; как гром небесный
Слух о гибели героя,
Врач, из дома выйдя, плачет,
Что не мог ничем помочь.
Зря гадалки заклинали,
Во дворе теснясь толпою.
На героя надвигалась
Нескончаемая ночь.
«Умирает муж могучий! ..» —
Говор по лесу проходит.
Землю бурей слез облили
Звезды с утренней зарей.
Гроб для сына пшавитянки,
Доски выстругав, сколотят
В смерть, от выстрела кистина,
Погружается герой.
Радуются басурманы:
Был он им в бою помехой.
Смерть почуяв над собою,
Подозвал домашних он,
Чтоб вели его из дому,
Чтоб несли за ним доспехи.
На дворе он дух испустит!
Древний так велит закон.
Стал он сам приподниматься,
Становя столбами локти.
Встал упрямец, грозной смерти
Покориться не спеша.
Смерть мечом он изрубил бы,
Только бы попалась в когти!
Но невидим враг. И к горлу
Подымается душа.
Он не думал, чтоб соперник
Был ему в единоборстве,
Он невидимою силой,
Тяжко бьющей, удивлен.
Враг ударит и отпрянет,
Только воздух схватишь горстью.
Кто не раб — врагу не сдастся
И не даст услышать стоп.
Уж отец глядит сердито
И сложить ладони просит.
Сын не хочет покориться
И не слушает отца.
Перекрещенных ладоней
Дух его не переносит.
Кто же, смерть, тебя похвалит
За убийство удальца?
Громкий плач сестры Беридзе,
Как свеча, горит в тумане.
Дождь волос, черней гишера,
Срезан с головы ее.
Горный лес опустошают
Солнцеликой причитанья.
И жена не смеет плакать,
В сердце ей вошло копье.
То обычаи народа —
Дэвы, рвущие железо!
Женщина тайком поплачет,
Коль не видит никого.
Навсегда глаза закрывши,
Спит Беридзе у навеса.
Он, родной страны заступник,
Умер. Больше нет его.
В мир, где предки обитают,
С чистым сердцем он предстанет.
О герое, верном долгу,
Песни долго не умрут.
Меч кладут на грудь герою,
Щит, который не обманет,
И кинжал с кольчугой медной
В головах ему кладут.
Конь стоит у ног хозяйский,
Ржет, как будто перед боем,
Ждет, когда хозяин сядет,
Только путник опоздал.
Завещал он: «Всё оружье
Тем отдайте, кто достоин!
Шанше дайте меч, чтоб в руки
Он чужие не попал.
Мой кинжал — Пунчиашвили,
Он достойный воин тоже.
Щит с кольчугою — в сраженьях
Не бывавшему Лега.
Тот, кто первым к Бахтриони
На татар пойдет без, дрожи
И заставит расплатиться
Осмелевшего врага, —
Тот пускай конем владеет!
Конь был мной любим и холен.
Верный конь достоин ласки,
И заплатит за нее.
А винтовку — Элизбару,
Знаю, он от раны болен.
Молнией в руках умелых
Бьет оружие мое.
Говорю живой и мертвый:
Пусть, как мне служило прежде,
Им оружие послужит
В пользу для родной страны!»
Так промолвил. И потух он,
Будто факел догоревший.
Слава семьям, где родятся
Столь прекрасные сыны!
Он ушел с добычей доброй;
Но войска зияют брешью.
Поищи — найдешь немногих,
Чтобы были с ним равны.
Матери не для того ли
Пели нам у колыбелей,
Чтоб клинки мы отточили,
Чтоб кольчуги мы надели,
Чтоб сердца лихих соседей
Перед битвой холодели,
Чтоб не страшен был отчизне
Враг, искусный в бранном деле!
Жен, детей, поля родные
Мы удаче поручили,
Поклялись умыться кровью,
Посвятили жизнь могиле,
Чтобы дани мы вовеки
Урожаем не платили.
Наши матери недаром
Смелых витязей взрастили!
Жизнь сжигаем, как солому
Для отчизны несравненной,
Умираем с легким сердцем,
Гибнем с песней дерзновенной:
«Пусть они умрут, — что нужды?
Дети вырастут мгновенно,
Кружатся колеса прялок,
И шумят крыла вселенной:
Сыновья бесстрашны будут,
Мужество отцов нетленно.
Кто теперь в наш дом ворвется,
Лютой смертью угрожая?
Побеждает тот, кто бьется,
Как солому, жизнь сжигая.
Мы живыми не уступим
Ни земли, ни урожая,
Мы клялись умыться кровью,
Жизнь сраженьям посвящая.
Ну-ка, витязей подобных
Родила ль страна другая?
Родины ничьей не тронем,
Только нас дразнить не надо.
Даже мертвый засмеётся:
Будет хороша засада.
Живы будем — не пропустим
Ни единого отряда.
Отступить нас не заставит
Ни кинжал, ни кубок яда.
Мы, как львы, идем на гибель,
Смерть в бою — для нас отрада.
Мы спины врагам не кажем,
Пусть они бегут, как стадо.
Бейтесь так, чтоб наши внуки
Наши подвиги воспели.
Поразим себя клинками, —
Только б не был враг у цели»
Чтобы родине прекрасной
Угрожать враги не смели,
Надо, чтоб такие песни
Люди знали с колыбели,
Чтобы матери таких же
Витязей вскормить хотели.
Вершину с вершиной сливая
К скале прилепилась скала.
Природа от края до края
Ущельями их иссекла.
В горах, где нога человека
Еще не ступала досель,
Насильники-дэвы от века
Слывут господами земель.
Ни волка тут нет, ни куницы,
Здесь тур не живет, круторог.
Чуждаются даже лисицы
Диковинных этих берлог.
В угрюмом убежище дэва,
Пугающем издали нас,
Одна только Горная дева
В вечерний является час.
Дитя красоты и соблазна,
В ущелье, где плещет родник,
Она, молода и прекрасна,
Вздымает пленительный лик.
Ее заплетенные косы
Девический кутают стан,
И в косах.— вечерние росы,
И волосы точно туман.
Блуждая в горах до рассвета,
Поет она песнь в тишине
И дарит улыбку привета
Поднявшейся в небо луне.
Когда же луна золотая
Опустится в сумрак ночной,
И звезды, бледнея и тая,
Погаснут одна за другой,
И ангел в небесное било
Ударит навстречу заре,
И души людей из могилы.
Как тени, пойдут по горе, —
Тогда лишь умолкнет певица
И вновь удалится туда,
Где между каменьев струится
Ручья ледяная вода.
В пещере укроется дальней
Под грохот подземных ворот,
И станет темней и печальней,
Чем был до сих пор, небосвод.
2
Над скопищем гор громоздится
Скала из огромных камней,
И ястреб, отважная птица,
Не смеет приблизиться к ней.
Из этой скалы вознесенной
Томительный слышится стон.
Землею и мхом приглушенный,
И страшен и тягостен он.
«О боже, творец мирозданья, .
Услыши молитву мою!
Немыслимо эти страданья
Терпеть мне в родимом краю!
Доколе, о боже, доколе
Нам муки от дэвов терпеть!
Коль жить невозможно на воле,
Позволь бедняку умереть!
Взглянуть бы хоть глазом единым
На светлое царство земли,
Где реки сбегают к долинам,
Где горы синеют вдали!
Где плавают в небе, сверкая,
Днем солнце, а ночью луна,
Где, злом и добром промышляя,
Людские живут племена!
Поднять бы мне меч мой и снова
Рубить и рубить наповал
Обидчиков мирного крова,
Разбойников каменных скал!
Быть может, весь люд перерезав,
Они уже кости грызут,
А я, сокрушающий бесов,
Томлюсь, замурованный тут!»
Утешен я и жажду утешенья:
Душа пылает пламенем горнил.
К родной стране приверженный
с рожденья,
Я в этом мире зла не сотворил.
О, кто бы видел в час изнеможенья,
Как я рыдал, какие слезы лил!
Отдав земле присущее земное,
Небесное я небу отдавал',
Не пресмыкался, мысля о покое,
Парил, как сокол, возле этих скал.
Украсил я и горы и долины
Красою слов, и ныне у огня
Картлийцы, кахи, и имеретины,
И абахезы слушают меня.
Чтоб славных дедов чествовали внуки1,
Я тени предков вызвал из гробниц,
Облобызал их доблестные руки,
Оплакал шрамы мужественных лиц.
Я оживил рукой животворящей
Останки их величественных тел,
Вернул булат им, острый и блестящий,
Венки на них лавровые-воздел.
Как летний дождь в степи необозримой,
Я напоил иссохшие поля.
В моей душе не гаснет лик любимой —
И этим тоже утешаюсь я.
Не мыслил яму рыть я для соседа,
А тех, кто рыл, клеймил я день и ночь,
Не отнимал у ближних я обеда,
Но сам стремился ближнему помочь.
И пеньем труб, и громом барабана
Я о любви к собратиям взывал.
Я вдунул душу в тело истукана,
Вложил язык в уста немые скал.
Я изукрасил царственною статью
Любую травку. . . В эти времена
Поистине небесной благодатью
Была рука моя осенена.
Советских актёров часто ставят в пример как образец духовной силы, национальной гордости и внутренней красоты. Они стали символами эпохи, носителями культуры и нравственности. Но, как известно, за кул...
Актеры — люди творческие, но кто бы мог подумать, что некоторые из них скрывают прекрасный голос. В эпоху раннего Голливуда актеров с музыкальными способностями было немало — это считалось скорее норм...
Неузнаваемая Ким Кардашьян в объективе фотографа Маркуса Клинко, 2009 год. Памела Андерсон в самой первой съёмке для журнала «Playboy», 1990. На фото голливудская актриса Dorothy Lamour и шимпанзе Джи...
Расскажем, как сложилась судьба актеров, которые начинали сниматься еще в детстве.
Остаться на вершине в Голливуде удаётся не каждому, особенно если путь начался в детстве. Одни актёры теряются из-за...
Два года назад отечественное телевидение столкнулось с беспрецедентной кадровой тектоникой — целая группа ярких и узнаваемых ведущих стремительно исчезла с экранов федеральных каналов. Эти лица долгие...
Кира Найтли на страницах журнала к выходу фильма «Пиджак», 2005. Следы динозавра, раскопанные в русле реки Палакси. Техас. США. 1952г. Самая большая женщина рядом с самым маленьким мужчиной, 1922 год....
