Автор: Андрей Пуминов [28.05.2013]

«Буду пробовать себя в новом репертуаре»

Анна Нетребко — желанная гостья Венской оперы и «Ковент-Гардена», театра «Ла Скала» и Баварской оперы, выступает с концертами по всему миру. За все эти годы она побывала, кажется, всюду. И только один театр всегда оставался вне ее гастрольного графика — Лирическая опера в Чикаго. И вот, наконец, в марте 2013 года состоялся долгожданный дебют Анны Нетребко в чикагском театре. Певица исполнила одну из своих знаковых партий — Мими в “Богеме” Дж. Пуччини. Между спектаклями Анна летала в Нью-Йорк, разучивала новые партии и даже успела погулять по Чикаго с четырехлетним сынишкой Тишей. В ее напряженном графике нашлось место и для вашего корреспондента. В Международный день театра мы встретились в гримерке «Лирик-оперы» Чикаго и поговорили о Мими, ее настоящих и будущих партиях, постановках, режиссерах и многом другом. Первое и самое сильное впечатление: она — абсолютно естественная. Настоящая. Искренняя. Живая. Предлагаем нашим читателям эксклюзивное интервью знаменитой сопрано еженедельнику OperaNews.ru. +— Аня, почему все-таки столько лет мимо Чикаго? Неужели не приглашали? — Приглашали. Но вначале я выступила в Сан-Франциско, а потом довольно много времени проводила в «Метрополитен-опере». Как-то не получалось. +— Как вам в «Лирик-опере»? — Чудесно. Оркестр прекрасный, театр красивый, публика хорошая. Все относятся очень доброжелательно, все идет спокойно, без стрессов. Мне очень нравится Чикаго. Мы здесь прекрасно провели время. На десять дней приехали Тиша с сестрой. Гуляли по городу, смотрели... От Детского музея Тишу было не оттащить. Каждый день туда ходили. 25 марта Анна Нетребко выступила с концертом в Центре Вилара в штате Колорадо. На мое замечание, что в Колорадо обычно ездят кататься на лыжах, ответила: — Я знаю, я на лыжах не катаюсь. Я спела новые арии, которые до этого никогда не пела. Хотелось попробовать. Был большой успех, и теперь я абсолютно точно уверена, что иду в правильном направлении.

О старых партиях и «новой» Нетребко

+— Давайте поговорим о вашем репертуаре. Почему вы решили его менять? Стало скучно петь старые партии? — У меня очень сильно изменился голос. Изменился давно. Пока еще я пытаюсь задержаться в старом репертуаре, хотя в этом нет никакого смысла. Буду пробовать себя в новом. Мне все это говорят, и я сама это чувствую. Пора! Но чтобы начать заниматься новым репертуаром, нужно закончить петь старые партии. Иначе я не могу двигаться в новом направлении. Я допеваю старые контракты и готовлюсь к новым ролям. Выкраиваю возможности. Поэтому и в Колорадо полетела — попробовать. Пытаюсь понять, действительно ли я правильно делаю. Новый репертуар требует идеальной вокальной техники, дыхания... +— Перечислите, пожалуйста, ваши новые партии. — Татьяна, Леонора, Манон Леско Пуччини, Леди Макбет, Маргарита в “Фаусте” Гуно, Эльза в “Лоэнгрине” Вагнера, Норма, Адриенна Лекуврер — партии, которые мне предстоит спеть в ближайшие шесть лет. +— Это будет совсем другая Нетребко? — Ну и хорошо. Мне интересно. Почему нет? +— А с вашими старыми героинями вы расстаетесь навсегда? С Мими, Джильдой..? — С Джильдой я давно рассталась. Без всякого сожаления, кстати. Джильда никогда не была моей любимой партией. Это был для меня проходной этап. Мне всегда неудобно было петь Джильду. +— А Мими? Вы как-то сказали, что партия Мими для вас легкая. Это касается вокальной составляющей или актерской игры? — И с вокальной, и с актерской точек зрения. Композитор все выразил в музыке – играть нечего. Понятно – нюансы, краски в голосе, но сама по себе партия написана очень естественно. И я ее такой играла в «Лирик-опере». Характер – чем проще, тем лучше. Мими у меня прямая, простая. В ней нет никакого кокетства, никакой двусмысленности. Вот она пришла: вот такая я. Такая, как есть. +— Вы когда-то начинали с Мюзетты... — Я пела Мюзетту в Сан-Франциско в той же самой постановке, в которой пою в Чикаго. +— В «Лирик-опере» Мюзетта какая-то невыразительная... — Постановка в Сан-Франциско в этих же самых декорациях была гораздо интереснее. У Мюзетты там было целое шоу. Я выходила с собачкой, официанты выплясывали танец с тарелками, все хохотали, как и должно быть в сцене Мюзетты. В «Лирик-опере» этого ничего нет. Не надо винить в этом Элизабет Футрал (исполнительница партии Мюзетты в Чикаго. – С. Э.) – она прекрасная певица. Просто такая постановка... +— А какая партия для вас самая трудная? — Один раз в своей жизни я пела Царицу ночи. Первые два спектакля нота “фа” была, на вторых двух она уже пропала. Тогда я подумала, что, наверно, я все-таки не Царица ночи и надо эту партию отложить. +— Что вы и сделали... — Сразу. Я один раз ее спела... Я с арией Царицы ночи выиграла Первую премию на Конкурсе молодых исполнителей Глинки. Анна напевает начало второй арии Царицы ночи и продолжает: — Остальные партии, которые я пою, требуют не только большего диапазона – они требуют актерской игры, движения. Конечно, это все трудно. Лючия – трудная партия. Большая. А самая трудная была, есть и будет – Анна Болейн. +— Вы ее потрясающе спели в «Мет»! — Это спорно. Очень много людей были против этого. Эта партия очень трудная. +— Поэтому она не стала такой популярной... — Если честно, я не советую ни одной певице за нее браться. Она написана непонятно для какого голоса. Это не бельканто. Там ничего от бельканто, кроме последней сцены, нет. Все остальное – какие-то “рыки” на нижних нотах. Голосоведения, как такового, нет. Все должно быть довольно агрессивно и темпераментно, потому что такова история. Если это петь просто божественно красивым звуком, это будет не Анна Болейн. Это будет другой Доницетти. Смотрите, “Мария Стюарт” – история похожая, а характеры совершенно разные. Партия Марии Стюарт – чистое бельканто, партия Анны Болейн – нет. Она написана очень низко, ниже, чем меццо-сопрановые партии. Известны версии Беверли Силс, которая, кстати, гениально пела Болейн. Но это не то, что написано у Доницетти – это на три октавы выше. Силлз сделала из партии колоратуру, но этого нет в оригинальном клавире Доницетти. Почему? Ответ только один – композитор хотел, чтобы у Анны Болейн был такой голос, чтобы она его срывала... Так он хотел выразить ее эмоциональное состояние. Я ни на минуту не верю, что она сошла с ума. Ни на минуту! Я ее и не играла такой. Многие критики написали, что я совершенно не жертва. Конечно! Потому что Анна Болейн не была никакой жертвой. +— Она четко знала, что она делает... — Она четко знала, что она проиграла. Поэтому она стала набожной и гениально доиграла свою роль до конца. В этом ее сила. Мне лично ее характер очень нравится. +— Есть оперы, за которые вы никогда не возьметесь? — Такое было уже много раз – я боялась страшно, говорила, что никогда не возьмусь, и все равно бралась. Это не вопрос. Просто есть такие оперы, которые я спеть не могу, потому что у меня нет голосовых возможностей. +— Пока нет или вообще нет? Я имею в виду сопрановый репертуар? — У меня не романтическое сопрано, хоть я знаю, что могу петь спинтовые партии, и я буду их петь. Но я не думаю, что даже если я прыгаю в другой репертуар, спою когда-нибудь “Аиду” или “Силу судьбы”, или “Бал-маскарад” – что-то такое центральное, массивное... Нет. Я знаю точно, что мне нужно идти в сторону крепких колоратурных партий. Они мне и по характеру подходят, и я могу их петь. +— А Тоска? — И Тоска будет. Господи, все ее хотят, эту Тоску. Будет Тоска. Я просто не вижу смысла торопиться. Да, я могу ее спеть. Могу, могу... +— Все ждут самого популярного, а вам хочется чего-то другого? — Я не нахожу партию Тоски безумно интересной. Манон Леско – вот это партия, вот это потрясающе интересно! В этой партии все есть. +— Там и для тенора потрясающая партия! В «Лирик-опере» кавалера де Грие гениально пел Владимир Галузин! А вообще, ее мало кто поет. — Конечно, не поют. Боятся. Галузин поет. Я его очень люблю. Эту партию сегодня прекрасно поют Галузин, Александр Антоненко и Йонас Кауфман. +— А что с русским репертуаром? Вас редко зовут в русские оперы? Когда-то вы пели Людмилу... — Какая Людмила в сорок один год? (Смеется.) +— В опере это никогда не было помехой, вы же знаете. — Это тяжело для голоса. Хорошо, когда тебе двадцать три, и голос молодой, свежий... У меня сейчас совершенно другой настрой, у меня в голове Леди Макбет. +— А до этого – Венская опера. Ваша первая Татьяна... — Я не уверена, что Татьяна – это моя партия.* Посмотрим. Поработаем над образом. +— А много придется работать? Как вы работаете над образом? — Каждый раз по-разному. Конечно, “Онегина” я знаю наизусть, видела эту оперу миллион раз. Образ?.. Ничего во мне от этого образа абсолютно нет. Мне придется попытаться поверить, что можно так дико влюбиться с первого раза и тут же состряпать письмо. Я в это не верю! Придется поработать. +— А вам обязательно нужно верить для того, чтобы спеть и сыграть? — Я могу нафантазировать, но именно в этом случае здесь надо что-то играть... +— Кто ваш любимый партнер? — Все любимы, всех люблю, все родные, все разные и все хорошие. Каждый отдает что-то свое. У меня не было плохих партнеров. Когда поешь в таких театрах, не бывает плохих певцов. +— Когда вы подписываете контракт, вы предполагаете или знаете, с кем вы будете петь? — Если это новая постановка и партнер имеет значение, я спрашиваю. В таких спектаклях, как “Ромео и Джульетта” или “Манон” Массне, где все связано с тенором, я знаю, с кем я буду петь. Мне нужно знать! Иногда партнеров много, а я одна. Когда я пела в «Мет», у меня были четыре Ромео. Пласидо Доминго, который дирижировал спектаклем, сказал: “По-моему, я единственный тенор, который не был на той кровати”.

«Это определенная профессия — петь современную музыку»

Похоже, для Анны Нетребко не существует такого понятия, как острые вопросы. На все она отвечает с обезоруживающей искренностью и прямотой. +— Почему вы довольно редко поете в России, даже в той же Мариинке? — В Мариинке каждый год появляюсь. В основном, концерты пою. Валерий Гергиев – мой очень хороший друг. Мы с ним часто встречаемся, все время по телефону разговариваем. Только что пели в Барселоне “Иоланту” с дичайшим успехом. Публика просто сорвала крышу с театра. Осенью он будет дирижировать “Онегина” в «Мет». Опять будем вместе. Анна Нетребко приезжала в Санкт-Петербург на торжества, посвященные юбилею Валерия Гергиева, 2 мая участвовала в гала-концерте по случаю открытия новой сцены Мариинского театра, а на следующий день исполнила главную партию в “Иоланте”. +— А в Большом театре вы ни разу не выступали. Почему? — Просто не получается по срокам... +— На сколько лет расписаны ваши контракты? — Тоска и Адриенна идут уже на 2018-19 годы. Я пока не могу сказать, где что, потому что окончательных дат еще нет. Но большие театры всегда планируют далеко вперед. +— В том числе и «Лирик-опера». Вам что-нибудь предложили? — Они предложили все, что я хочу. Сказали, что есть на примете две оперы. +— Приедете? — Конечно, приеду. Вопрос в том, когда и с какой постановкой. Надо спеть то, что я не пою в «Мет», а в «Мет» я пою все! Хочется, чтобы было интересно всем! +— В Чикаго, например, ни разу не ставили “Иоланту”. Вы же ее поете по всему миру! Почему бы не спеть в Чикаго? — Я тринадцать “Иолант” спела в Европе. На американском телевидении (и на DVD) скоро покажут фильм, снятый в Мариинке по спектаклю Мариуша Трелинского. Фильм-опера и фильм об опере. Гениальный состав певцов, гениальное кино и совершенно современная трактовка. Трелинский перевернул все с ног на голову. В этой постановке нет ничего сказочного. Она мрачная, черная, душераздирающая, а в финале выясняется, что девочке все приснилось. Мне эта постановка очень нравится. +— Как вам кажется, почему в США почти не идут оперы Римского-Корсакова, Даргомыжского? — Я говорила Энтони (генеральный директор «Лирик-оперы» Энтони Фрейд. – С. Э.): в Чикаго надо показать “Царскую невесту”. Я ему сказала, что вот это именно та опера, которую поймут. История интересная, каждому голосу есть что спеть. Я ему даже сказала, какую постановку надо взять. В Чикаго она точно на ура пройдет! Накануне нашей встречи в «Лирик-опере» состоялась чикагская премьера оперы Андре Превена «Трамвай “Желание”». Партию Бланш Дюбуа блистательно исполнила Рене Флеминг. На премьере была Анна Нетребко. Опера, по ее словам, ей “безумно понравилась”. Я спросил певицу, не хотела ли бы она поработать в современном репертуаре, и услышал в ответ: — Я люблю современные оперы, но профессионально не возьмусь за них. У меня вообще музыкальный вкус странный. Мои любимые композиторы – Бриттен, Шостакович... +— Что же тут странного? — Вагнера очень люблю. Не люблю Россини, Генделя, Шуберта, Шумана... Современные оперы требуют другой вокальной техники. Все другое. Я не смогу. +— Флеминг может, а вы — нет? Не верю! — Флеминг – гениальный человек, суперталантливая женщина. Она говорит по-немецки и по-французски без акцента, поет по-немецки так, что немцы сходят с ума. Я видела в «Мет» ее Татьяну. Просто обалдела. И в партии Бланш Дюбуа она меня совершенно потрясла. Такая трудная партия, она все время на сцене, столько эмоций, пения... Молодец! Это определенная профессия – петь современную музыку. Она требует совершенно другого подхода. +— Я думаю все-таки, что вы тоже смогли бы. Если почитать ваши интервью пятилетней давности, вы так же говорили о своих сегодняшних партиях. Какая Леонора, какая Адриенна – вы говорили, что никогда за это не возьметесь. Там были Розина, Виолетта – совсем другой репертуар. Пройдет еще пять лет... — И пойдем на современную музыку? Потому что голос пропадет после всех “Макбетов”?.. (Смеется.) +— Он пойдет дальше, до Вагнера. Разве Вагнера не страшно петь? — Нет, абсолютно. А что страшного? Вагнер – самый благодатный композитор. +— Говорят, что Вагнер – “убийца” голоса. — Ерунда. +— Фурланетто говорил: “Моцарт – бальзам для голоса”. Он Моцарта готов петь всю жизнь. — А я – нет. В начале моей карьеры Моцарт был очень хорош. Но если ты хочешь двигаться дальше, к Моцарту вернуться очень трудно. Мне сейчас предстоит последняя Донна Анна. Надо собраться. (Смеется.) Мне с Моцартом неудобно. Не работают те части тела, которые должны работать для другого репертуара. +— Получается, Моцарт не универсален? — Конечно, нет. Все люди разные. Фурланетто удобно петь Моцарта – значит, он должен это петь. Фурланетто – гениальный певец. Настоящая старая школа. «Мне нравятся современные постановки» +— Кто главный в оперном театре? Такое впечатление, что в последнее время им стал не дирижер, а режиссер... — Во многих театрах, конечно. Особенно в Европе. +— Режиссер диктует правила игры? — В Европе режиссер приходит со своей концепцией, и, как правило, театры дают ему возможность ее воплощать. Даже термин придумали: “Regietheater” — режиссерский театр. Это касается, в основном, Германии, Австрии – в Зальцбурге особенно. Именно там можно найти интересные, актуальные постановки. Прочтение музыки, трактовка истории – все абсолютно другое, все переворачивается с ног на голову. Это интересно, это смотреть здорово! Почему бы нет? Но, к сожалению, очень часто бывает, что режиссер губит все своими замысловатыми стремлениями. Часто это не работает, идет вразрез с музыкой. Что творится, например, в Штутгарте. Страшные вещи... По-разному бывает. Но кто будет это контролировать? +— А у вас есть возможность взбунтоваться, отказаться..? — После того, как я попала в “обезьянью” постановку и практически потеряла голос после первого спектакля, второй я отменила.** Когда я смотрела эту постановку с Дианой Дамрау, все было отрепетировано, и мне понравилось. Да, обезьяны, но интересно! (Смеется.) Но когда я сама поучаствовала в этом спектакле, это было настолько ужасно... Нет, теперь я лучше спрошу сначала: кто, что, как. Желательно хотя бы приблизительно знать, как это будет выглядеть на сцене. +— Вы можете назвать имена режиссеров, которым доверяете? — Из современных – немецкий режиссер Вилли Деккер, автор зальцбургской “Травиаты”. Его постановки очень интересны. Костюмы, декорации, мизансцены – все продумано до мельчайших деталей, все оправданно, все – от начала до конца – имеет смысл. Интересно работают режиссеры Клаус Гут (он делал трилогию Моцарта) и Роберт Карсен. Запомнилась постановка “Дон Жуана” Мартина Кушея в Зальцбурге в 2002 году. Там все было с ног на голову, много крови, голых женщин, все это смешивалось... – было потрясающе! Классная постановка, мне она ужасно понравилась. Здесь (имеется в виду в США. – С. Э.) такую постановку назвали бы “euro trash” и ни в коем случае не поставили. +— В «Лирик-опере» до сих пор возобновляют постановки Дзефирелли шестидесятых годов XX века. — Публика любит, наверно... +— И деньги платит. — О, в этом все и дело... Мне нравятся современные постановки. Интересно в них работать. Я скучаю без них. +— У меня как раз был к вам вопрос, не скучно ли после Европы в «Лирик-опере»? — Вы знаете, “Богема” хорошо идет в классической “оправе”. Хотя прошлым летом в Зальцбурге мы делали совсем новую “Богему”. Мы вместе с режиссером работали над образом Мими, я ему помогала. За основу образа был взят образ Девушки с татуировкой дракона.*** У меня был немного полубритый парик, татуировка. Я играла девчонку, почти тинейджера, и вся постановка была о нищих студентах. Все происходило в наше время. Было интересно.

«Я благодарна судьбе»

+— Аня, у вас толпы поклонников, вам рукоплещет мир. Жизнь удалась? — Сегодня рукоплещут, завтра – нет. Каждый день надо выходить и петь заново. +— Есть чувство страха перед сценой? — Все бывает. Есть волнение, бывает и неуверенность. Я очень часто выступаю в спектаклях и концертах, которые в прямом эфире транслируются по всему миру. Это, конечно, страшно. Но с другой стороны я счастлива, что все так случилось. Никто такого не ожидал. Я меньше всего ожидала. Я благодарна судьбе, что все так получилось. Продолжаем работать! +— Всем спасибо, все свободны! — (Смеется.) Конечно, всем спасибо. Очень много людей, которые мне помогали. Спасибо педагогу Тамаре Новиченко. Она мне сказала, как надо петь, и я до сих пор этой школы придерживаюсь. Она мне дала необходимую базу, а я стала двигаться вперед. +— Вы воспринимаете себя, как сложившуюся певицу, или по-прежнему учитесь? — Опыт у меня, конечно, есть. Я довольно хорошо понимаю, что к чему в вокале, знаю, над чем еще мне надо работать. Тем более, с переменой репертуара. Анна не любит громких слов “звезда”, “дива”. На мое замечание, что певица сегодня символизирует оперу в мире, ответила коротко: — Я об этом вообще не думаю. +— Вы в Краснодаре бываете? — На Новый год ездила. Десять дней гуляли. Двадцать человек. “Рубали” салаты. +— Тиша говорит по-русски? — Больше по-английски. Учителя с ним говорят по-английски. Ему четыре с половиной, и у него уже акцент американский!.. Он такой смешной. Я скучаю без него. Неделя без него, и у меня сердце кровью обливается. Я несчастна, я хочу его видеть... Жду – не дождусь, когда после последнего спектакля сяду в самолет и хотя бы мысленно его обниму. +— Где ваш дом сегодня? — Мои родные города – Краснодар и Петербург. Я переехала в Вену, получила гражданство, оставив, конечно, российское. В Вене у меня семья. А на то, чтобы где-то обосноваться, времени нет. Нет времени даже на каникулы. Просто нет.

Примечания

* Разговор с Анной Нетребко состоялся 27 марта 2013 года, поэтому о партии Татьяны в “Евгении Онегине” в Венской опере она говорила в будущем времени. ** Анна Нетребко вспоминает постановку “Риголетто” 2006 года в Баварской опере. Действие спектакля происходило на планете обезьян. Соответственно, все действующие лица были одеты в костюмы обезьян. *** Анна Нетребко рассказывает о “Богеме” режиссера Дамиано Микьелетто на Зальцбургском фестивале 2012 года. “Девушка с татуировкой дракона” – первая часть трилогии “Миллениум” шведского писателя Стига Ларссона.

Tags: #очень #партии #опере #оперы #нетребко #чикаго #лирик #партия #конечно #почему #которые #интересно #просто #спеть #постановка

Дополнительные фотографии