Автор: Андрей Пуминов [09.06.2006]

Первая жена Солженицына Наталья Решетовская: «Увы, я до сих пор его люблю…»

«БУДЕШЬ ли ты при всех обстоятельствах любить человека, с которым когда-то решила связать свою жизнь?» — эти строки, написанные моим бывшим мужем Александром Исаевичем Солженицыным на обороте фотографии, которую он подарил мне в день нашей регистрации, 27 апреля 1940 года, до сих пор бередят мою душу.

В 1936 году у нас с Саней все только начиналось. Тогда я была для него Наташенька, Натуська. Мы оба тогда учились в Ростовском университете, я — на химфаке, а Саня — на физмате. А знакомство наше было очень неожиданным (произошло это на первом курсе): как-то я с друзьями — Раечкой Карпоносовой, Кириллом Симоняном и Кокой (Колей Виткевичем) — стояла в вестибюле, и вдруг прямо на нас с верхнего этажа в буквальном смысле слова свалился большой, высокий и разлохмаченный Морж (такое прозвище было у студента Солженицына). Странно, но все почему-то считали, что мы знакомы. И на удивленный вопрос Сани: «Кто эта девушка?» — ему кто-то из ребят ответил: «Да это же Наташа, она, как мы». Так и стали дружить. 7 ноября мы с мамой задумали провести дома вечеринку, и к нам в числе других гостей пришел и Саня. И, перед тем как сесть за стол, мы должны были вымыть руки. А так как особых удобств не было, то на руки поливали из кружки. Мне поливал Саня и во время этой «процедуры» сделал мне первый комплимент: сказал, что я очень хорошо играю на рояле. После этого Саня сделал, если можно так сказать, почти признание, он посвятил мне стихи, стихи не простые — акростихи (когда из первых букв складывается слово, в данном случае это было «Наташа Решетовская»).

+— Наверное, вас постепенно сближала сама судьба?

— Возможно, что и так, ведь мы жили близко друг от друга, рядом учились, часто встречались, занимались в одних и тех же библиотеках. А настоящее признание в любви «случилось» чудесным летним вечером 2 июля 1938 года. Уже было темно. На небе мерцали звезды. Мы гуляли с Саней по Театральному парку — это было самое любимое место наших свиданий. Мы сидели на скамейке под сенью белых акаций и тополей, о чем-то говорили. А потом вдруг Саня как-то неожиданно замолчал, потом глубоко вздохнул и… признался мне, что любит. Я одновременно ждала и не ждала этого объяснения. Я просто растерялась и не знала, что сказать… и заплакала. Успокоившись, осознала, что Саня влюблен безумно, а со своей стороны еще все-таки не понимала — любовь это или нет? На другой день после признания он стал каким-то другим: я не увидела знакомой улыбки на его лице, не услышала его смеха, он ничего не рассказывал интересного, хотя, как всегда, держал меня под руку… И я сразу поняла, что такой Саня мне не нужен. И отважилась на записочку, в которой призналась, что тоже люблю его. Получив вечером это послание, он сразу же прибежал к нам домой. В тот вечер мы впервые поцеловались.

…Расставаться после свиданий с каждым разом было все тяжелее и тяжелее. И я решила написать ему письмо, в котором прямо поставила вопрос: «Расстанемся или соединимся?» А у Сани уже заранее был готов письменный ответ на него, он тоже чувствовал, что пора пожениться. Хотя одно приятно-неприятное обстоятельство все же смущало тогда Саню — это возможное появление ребенка. Саня считал, что, если появится малыш, тогда разрушатся все его дальнейшие планы — ведь помимо Ростовского университета он учился еще и в Московском институте философии, литературы и истории.

И мы все-таки поженились. Но день нашей регистрации был днем необычным, необычным в том плане, что приходился на 27 апреля 1940 г. (Саня любил числа, кратные девяти), и к тому же мы скрыли от всех факт своей регистрации. «Сокрытие» было связано с тем, что не хотелось расстраивать мам несвоевременной женитьбой — ведь нам осталось закончить всего один университетский курс. В целях конспирации Саня даже подклеил страничку (чтобы ее не было видно) в моем паспорте, где стоял штамп о регистрации брака. И фамилию свою я не поменяла, чтобы мама обо всем не догадалась. А потом у нас был медовый месяц. Август мы провели в Тарусе. Сняли на окраине небольшую хатку и стали жить. Мебели в ней почти не было, только столик и скамеечка на веранде. Спали, как в романтическом кино, — на сене, даже подушки были набиты сеном.

В связи с Саниной малярией находиться на солнце и купаться в Оке ему было противопоказано. И мы предпочитали уходить в лес, сидели под березами на траве и читали «Войну и мир» Льва Толстого и стихи запрещенного в то время Есенина.

+— Наталья Алексеевна, а какой вы были хозяйкой?

— Можете представить себе — я была плохой хозяйкой. Для меня сварить щи было делом пострашнее, чем сдать несколько государственных экзаменов в университете!

+— А что вы готовили молодому мужу на завтрак?

— Самое простое блюдо — яичницу. Хозяйка, у которой мы снимали хатку, варила нам на целую неделю картошку «в мундирах» — это было, как и яйца на завтрак, дежурным блюдом на ужин. Обедали в маленькой столовой, которая находилась неподалеку. По воскресеньям ходили на рынок, покупали овощи, фрукты. Александр Исаевич в еде был неприхотлив.

Из Тарусы родным и друзьям послали письма, в которых было буквально несколько строк, что мы — муж и жена.

…Прошел медовый месяц,. Мы взяли билеты на поезд Ростов — Москва. И вот едем мы, едем, вдруг мне ужасно захотелось есть. Саня сразу же побежал в вагон-ресторан что-нибудь купить. Наконец принес сосиски. А я никогда их не ела, поэтому заявила, что эта еда мне не годится. Так он не принял никаких отказов: «Как это не ешь? Я так долго их искал!» Так что пришлось подкрепиться ими чуть ли не в приказном порядке.

В Ростове-на-Дону нас с цветами встретили мамы и друзья. А дома устроили небольшой банкет, своего рода свадьбу. После банкета разошлись по своим домам — к своим мамам — жить отдельно было негде, а стеснять родственников не хотелось. Но в начале учебного года (на пятом курсе) профком предоставил Сане отдельную комнату в двухкомнатной квартире, правда, у сварливой хозяйки…

В Ростове нас ждал и чуть запоздавший свадебный подарок в виде Саниной Сталинской стипендии (она была немаленькая — 500 рублей), которой он был удостоен в числе первых как один из лучших студентов. Бывало, что мы участвовали в студенческой художественной самодеятельности — я играла на рояле, а Саня декламировал стихи — и за это тоже получали денежные премии. Время моего мужа, тогда еще студента, было расписано не только по часам, но и по минутам. Он только в библиотеке занимался до десяти вечера; да и я не хотела отставать от него и помимо различных видов химии успевала еще и серьезно заниматься музыкой и шахматами.

+— А каким был молодой Александр Исаевич?

— Очень нежным он был, ласковым. Были моменты, которые я и сегодня вспоминаю с каким-то особенным чувством. Например, Саня, когда мы бывали в кино или театре, никогда не стоял в очереди в гардероб за пальто… он всегда в ней умудрялся быть первым. Вообще умел находить выход из любой ситуации. Правда, иногда по отношению ко мне он проявлял свои не совсем, как мне кажется, лучшие качества. Вот однажды — мы тогда учились на пятом курсе — я ему говорю: «Сань, возьми мне одну книжку в библиотеке». А я не была в нее записана. Так он так на меня «напал»: «Как тебе, Наташа, не стыдно! Ты же студентка пятого курса!» Меня выручил Николай Виткевич, который на другой день взял в той же библиотеке нужную мне книгу.

+— А какие подарки он вам дарил?

— О, в плане подарков Саня был достаточно скуп: иногда цветы — букетик ландышей в день регистрации, иногда ноты, книги. А как-то подарил серебряный стаканчик.

…Жизнь у нас, молодых, начиналась красиво и шла спокойно, если бы не война. Война-то и разлучила, и разлучила надолго. И вообще вся наша жизнь превратилась в сплошное ожидание встреч…

Война застала Александра Солженицына в Москве. 22 июня 1941 года в пять часов утра он был на Казанском вокзале. В столицу он приехал сдавать очередную сессию в МИФЛИ. Саня был освобожден от армии по состоянию здоровья и поначалу вместе со мной получил распределение в город Морозовск Ростовской области, где мы учительствовали. Но ему все-таки удалось попасть на фронт, хотя, к его сожалению, рядовым в обоз. Затем была командировка в Сталинград, и он, воспользовавшись этим, поступил в артиллерийское училище, которое находилось в Костроме. После этого был 2-й Белорусский фронт, туда ему и удалось вызвать меня, правда … по поддельным документам. Ведь я не была военнообязанной, и меня никто не мог вызвать на фронт через военкомат. Документы по просьбе Солженицына оформил командир дивизии. Месяц, который я провела вместе с Саней на фронте, был так мимолетен, что запомнился лишь тем, что в блиндаже, где мы жили, я должна была каждый раз, когда заходил комдив, стоять перед собственным мужем по стойке смирно и еще отдавать ему честь. Я, единственная женщина во всем артдивизионе, чувствовала себя неуютно, да и неопределенность положения смущала… Вдруг неожиданно открылись перспективы научной карьеры в тылу. Все это и обусловило мой отъезд.

С фронта домой приходили письма: от мужа, друзей по университету. И вот наступил, казалось бы, самый радостный день — День Победы 1945 года. Но не был он радостным, а скорее тревожным и даже печальным — никаких вестей от Сани с февраля 45-го не было. А на последней, вернувшейся мне открытке была пометка: «Адресат выбыл». Сколько раз я ни пыталась писать в часть — все бесполезно. И только летом того же 1945-го Илья Соломин в письме дал понять, что мужа арестовали, — говорить об этом прямо тогда никто бы не рискнул. И вот парадокс — я была рада, что его арестовали, рада потому, что «оттуда» возвращаются, с фронта пришли немногие.

10 лет без Сани казались бесконечными. Кругом же шла жизнь, жизнь полная, счастливая: почти у всех моих знакомых были семьи, дети.

+— Как же вы смогли это выдержать?

— Мне приходилось скрывать даже от лучших подруг (тогда я училась в аспирантуре МГУ), что мой муж — политзаключенный. Что помогало выжить? С 1945 по 1949 год Саня находился в московском ГУЛАГе. Здесь разрешались свидания. Первое время я приезжала к Сане почти каждую неделю — обязательно в воскресенье, а иногда и в середине недели. Потом его «перебросили» в Экибастузский лагерь. Здесь позволялось два письма в год и никаких свиданий… Из этих двух разрешенных писем одно так и не дошло до адресата. Возможны были только ежемесячные посылки. Накормить мужа повкуснее там, где лишь лагерная баланда, было сложно, ведь и на воле жилось нелегко. Все продукты распределялись по карточкам. И я, получая по карточкам, к примеру, селедку, шла на рынок и обменивала ее на хлеб или еще что-нибудь вкусненькое для Сани. А когда уже работала в Рязани завкафедрой сельхозинститута, то, чтобы не привлекать внимание к своему адресату, львиную долю доцентской зарплаты отправляла в Ростов тете Нине, и та скрупулезно комплектовала на эти деньги посылки для Солженицына. В ответ на посылки он написал мне: «Ты спасла мне жизнь и даже больше, чем жизнь».

Когда мне исполнилось 33 года, я сдалась — решила не дожидаться мужа и связала свою жизнь с коллегой — Всеволодом Сомовым. Мне Саня часто писал о том, что меня и его ожидает полная неизвестность: он не знал, какой срок ему «назначен», не знал и о том, вернется или нет. Он не раз давал мне «вольную». Официально наш брак с Сомовым зарегистрирован не был, поскольку не был расторгнут брак с Солженицыным. Всеволод Сергеевич, оставшись вдовцом, воспитывал двоих сыновей. Этот человек был мне близок по духу, и мальчики, особенно старший Сережа, тянулись ко мне. А младший Борис даже называл мамой. Мне, безусловно, хотелось реализоваться и как женщине, и как матери. И когда я сообщила мужу, что «вышла» за Сомова, он воспринял это как данность.

+— Вы были счастливы с Сомовым?

— Конечно, была. Почти пять лет мы прожили вместе. Возможно, мы бы жили с ним, как говорят, до скончания века, но… я опять встретила своего мужа — встретила, чтобы потерять, потерять уже навсегда…

Наше второе воссоединение с Солженицыным я называю «тихим житьем». Мне тогда казалось, что вновь возвратилась любовь, что возвратился мой прежний Саня. Все сбылось, как и было мне предсказано: когда Саня был в ссылке, а в душе моей было полное неведение и смятение (я даже голос потеряла — так много плакала), то решила пойти погадать. Мама Иры Арсеньевой привела меня к гадалке — она разложила карты, а потом посмотрела мою руку и сказала, что Саня жив и что дальнейший ход событий будет зависеть только от меня самой…

Я полностью растворилась в Солженицыне, в его творчестве — была его машинисткой, секретарем, которая за ночь могла перепечатать тот объем его рукописей, который был нужен, и только потом уже была его женой, которую он обещался любить и лелеять, даже когда она будет совсем старенькой.

+— А слова своего не сдержал?

— Да, его слова разошлись с делом. Целый год, а может быть, и чуть больше, Саня скрывал от меня свою связь с Натальей Светловой, и причем тогда же он разрешил уйти мне с работы. А когда поехал на Север, то взял ее с собой. Меня же туда он не взял под предлогом, что у него один спальный мешок и что я могу простудиться… Скоро на горизонте «замаячил» ребенок, ребенок от второй Натальи. Это было предательство. А сколько потом было душевных страданий — один только развод занял три нескончаемых года. Я ведь поначалу не давала его. И только на третьем суде в Рязани нас развели. На следующий же день после развода я поехала на нашу дачу в Борзовку, что недалеко от Наро-Фоминска. Там и… похоронила свою любовь.

+— Как похоронили?

— В Борзовку я привезла Санину фотографию. Зашла в домик, нашу когда-то совместную обитель, где всегда царила доброта, вера, надежда и любовь… Взяла со стола полиэтиленовый пакет, положила в него фотографию и пошла в свой уголок, к своей скамеечке под ореховым деревом, присела на нее, а потом… потом чуть подальше от нее выкопала своего рода могилку для любимой Саниной фотографии. Присыпала ее землей, грани обложила гвоздиками, а из листьев какой-то травы выложила дату нашего с ним расставания-развода — 22 июля 1972 года. Сане я ничего об этом не сказала. Прошло какое-то время, он приехал на дачу, стал косить траву, и вдруг неожиданно коса «нашла» на могилку. Он спросил меня, что это такое. Я ответила. Как же он вспыхнул тогда: «Как ты можешь на живого человека могилку делать?!» …От всех своих страданий я даже пыталась отравиться — выпила 18 снотворных таблеток. Но Бог сохранил жизнь.

+— Наталья Алексеевна, как вы жили потом?

— Знаете, я делю всю свою жизнь на два периода — с ним и после него. Но и тогда, и сейчас, как это ни покажется странным, я живу для него. Я помню и думаю о своем Сане. Да и как мне о нем не помнить, если каждая минута жизни — это напоминание о нем: выходят его новые книги, переиздаются старые, телевидение и радио сообщает о том, что происходит в его жизни. Но до сего дня он не может переступить психологический барьер и прийти ко мне, чтобы прямо посмотреть в глаза. Правда, три с половиной года назад был звонок и запоздалое поздравление с Рождеством Христовым. А через месяц после звонка через свою вторую жену Наталью Дмитриевну он поздравил меня с юбилеем. Она привезла огромную корзину с розами, красивую открытку и только что вышедшую книгу юношеских стихов Александра Исаевича, которая называется «Протеревши глаза», с надписью: «Наташе — к твоему 80-летию. Кое-что из давнего, памятного. Саня. 26. 2. 99». Надо отдать должное Наталье Дмитриевне в том, что она все-таки смогла что-то перебороть в себе и попросить у меня прощения за боль, которую причинила… Честно признаюсь, первое время мне тяжело было слышать и общаться с Натальей Дмитриевной, но это было тогда, когда я была еще здорова. Теперь я больная, и деваться мне некуда. Поэтому я и приняла помощь Натальи Дмитриевны Солженицыной, которая полностью взяла на себя расходы, связанные с уходом за мной и лечением. (Наталья Алексеевна вот уже больше года почти прикована к постели, встает иногда с помощью ходунков, — у нее перелом шейки бедра. — М. Т.).

+— Наталья Алексеевна, вы и сегодня любите своего бывшего мужа?

— Возможно, это кому-то покажется странным и даже неправдоподобным, но, увы, я до сих пор его люблю. И вместе с тем меня не отпускает мысль: неужели я больше никогда его не увижу?

Tags: #жизнь #время #солженицына #наталья #регистрации #своего #решила #прямо #стихи #любовь #месяц #алексеевна #которая #правда #вместе

Дополнительные фотографии