Автор: Янина Толь [20.11.2008]

Белая птица с седой отметиной.

Глухонемая любовь

Он знал, что он особенный. Вся грязь и мерзость жизни к нему не приставали, проходили мимо. И мать (бывашая политзаключенная Гения Борисовна Мойсес – «ТШ»), его любила больше всех, говорила: «Борька чистый!» и подсовывала куски побольше да посытнее. В Могилеве, в маленьком еврейском гетто, его любили все соседи, ласково звали Птичкой и все время подкармливали. Дядя Гоша, чистильщик обуви, безногий инвалид войны вытаскивал для него припасенный бутерброд с салом, завернутый в дорогую папиросную бумагу (и где он ее брал такую красивую, с вензелями?!). Борька бутерброд брал, честно разламывал пополам и засовывал рано постаревшему Гоше в рот: руки-то у чистильщика были грязные. Соседка Шима поджидала его у подъезда и своими большущими руками вытаскивала из передника большое яблоко. Он стеснялся, но знал, она не отстанет, и поэтому брал. Мать устроиться на работу не могла, мешали судимость и пятая графа (национальность – «ТШ»). Сколько он помнит, она вечно кого-то подменяла, стирала «в людях», мыла полы, перелицовывала старые вещи. Ей отдавали большие лоскуты, поэтому у Бориски всегда были хорошие брюки – настоящие, длинные, как у артистов кино. Кино он обожал. Мамина подруга Капа работала билетершей в летнем кинотеатре. Он прибегал к ней, стоял у куста сирени и ждал, когда она обратит на него внимание. Капа сажала его на колени и беззвучно плакала ему в затылок – то ли его жалела, то ли оплакивала свою бездетность. Зато он знал все тогдашние фильмы наизусть, он впитывал их как губка, жесты, взгляды, интонации любимых актеров. Пересказывал маме сюжеты в лицах, она смеялась и плакала. Правда, если дома перед зеркалом он мог громко с выражением читать стихи, то в классе голос садился и предательски сипел. Учительница видела, что он старается, и ставила ему пять. Это она шепнула ему однажды: «Беги отсюда не оглядываясь в Москву, в Минск, куда угодно, иначе эта жизнь засосет тебя!» Он поверил и решил, что когда-нибудь обязательно уедет. Не в Москву, а поближе – в Минск: чтобы приехать, если мать позовет. Он очень боялся ее потерять: ему чудились кошмары, то она задыхается, то не может справиться с тахикардией, то какая-то страшная тень нападает на нее в темном ночном подъезде. Эти предчувствия стали кошмаром наяву. Когда Борис работал по контракту в Америке, пьяный глухонемой парень-инвалид шел, но шатался, хватался за стенки - толкнул их дверь, вечно незапертую, и убил мать костылем. Винил ли он этого парня, простил ли его? Он просто написал песню «Глухонемая любовь», чтобы не судить его, потому что даже Христос сказал Иуде: «…Иди, исполни то, что тебе начертано, время твое пришло».

Карьера сеньора «Джея»

Пятно на макушке не получалось ни вытравить, ни закрасить. Оно с рождения так и оставалось седым. И тогда он придумал, что сам будет седым. Пришел в салон и сказал девочке-парикмахерше: «Сделай меня всего таким!» Седым он стал в 22 года. Когда он уехал покорять Италию вместе с танцевальным трио «Экспрессия», местные ребята, до самой старости закрашивающие свою седину, спрашивали его: «Сеньор, джей?» Он не знал, что по-итальянски это «гей», кивал и говорил сам себе: «Сеньор «джей», и кто угодно, лишь бы ему дали работу!» Именно в Италии он научился работать. «Шоу должно быть ярким! Люди платят деньги и хотят видеть праздник - балет, оперу и модный показ одновременно!» – говорили ему работодатели. «Модный показ? Это мы можем!» Он участвовал в первых показах Славы Зайцева в Париже. На подиуме он умел двигаться с особым изяществом. Пресса писала, что русские парни слишком дерзкие, и ему это нравилось. Ему хотелось быть дерзким, вызывающим, чтобы доказать, что «русский» - это звучит гордо. В Италию он попал в конце 80-х, когда ушел из «Театра песни» Аллы Пугачевой. Говорят, что он запел благодаря Пугачевой. Пусть говорят, он ей за многое благодарен, хотя запел еще в детстве и пел всегда - беззвучно, тихо и только для себя. Алла же обладала таким мощным талантом, что рядом с ней можно было либо навеки заткнуться и страдать от собственной несостоятельности, либо запеть, просто потому, что не петь невозможно – душа откликается и поет. Долго оставаться с Аллой он бы не смог: характеры у обоих слишком независимые. Да и манила заграница своей свободой и сладкой жизнью. Русских там помнили со времен Дягилева, только никто уже так, как в те времена, не работал. Никого не интересовала душа танцовщика. Только четкая задача, контракт и сроки. А вокруг только деньги, деньги, деньги, и русским их платить не торопились. «Как мы могли быть счастливы без денег?» - спрашивал он сам себя. – Выходит, мы счастливы только тогда, когда и сами этого не понимаем». Априори его убогая жизнь в Могилеве не могла быть счастливой, но он был счастлив. Этим счастьем он было обязан своей матери. И своим особым чувством достоинства – тоже ей. Тихим вкрадчивым голосом – ей. И врожденной доброжелательностью. «Ты не похож на других русских», – говорили ему французы, итальянцы, американцы. «Ты еврей», – говорили азиаты. «Ты наш», – говорили девчонки из «Бони М». Но он не остался ни в Италии, ни во Франции, ни в Штатах, хотя в Новом Орлеане блестяще отработал в местном театре режиссером-постановщиком. Он хотел жить в России, в собственном доме.

Гнездо на зеленых холмах

Дом он купил в пятьдесят. Даже не дом - квартиру в таунхаусе. Люся Гурченко сказала: «Начни с квартиры, обживешь ее и посмотришь, нужен тебе дом или нет. Дом – это серьезно. Он должен родиться в твоей голове. Чужой дом не бери, мы не в Европе живем!» И он купил квартиру на окраине Москвы, в Барвихе, с видом на лес и речку, на зеленые холмы - и на всю эту ширь и даль, к которой надо еще привыкнуть. Затем Люся сказала: «Ты – птица вольная – делай так, как хочешь, иначе не сможешь в ней жить!» И он опять послушал ее. Архитектор визжал: - Борис Михайлович! Так нельзя! - Почему нельзя? - спрашивал Моисеев. - Потому что нельзя! - Значит, можно! Квартира задумывалась непременно с кабинетом, чтобы можно было сесть и написать там книгу. Название придумал заранее - «Птичка: живой звук». Разговорился с Донцовой, и она посоветовала ему записывать все, что приходит в голову. «Некогда записывать в дневник, - сказала детективщица, - пиши на диктофон, потому что когда сядешь за книгу, голова будет пустой». С тех пор у него появилась привычка все писать на диктофон. «Вжик» кнопочкой – и он уже наговаривает будущий текст. Этак у него не на одну книгу материала наберется. В квартире он лично оформлял кабинет, спальню, кухню, зимний сад на балконе. Сам ездил в Италию за специальной балконной плиткой, которая выглядит, как будто ей сто лет в обед, да ведь в этом-то весь и смак. Картины, мебель, шкуры тоже заказали в Италии. Уже почти было все готово, когда приехала Алена Апина с дочкой Ксюшей. Охали, ахали, потом крестница Ксюша говорит: - Боб! Чего это у тебя все такое старое, потертое? Ты на новое денег пожалел? - Это старое, Ксюха, дороже нового стоит, – заступилась за друга Алена. - Милая Ксюха, я и сам весь потертый, - смеялся Борис, но самому было ужасно приятно: значит, ему удалось создать атмосферу родового гнезда. – А сейчас я вас буду кормить чудесным супчиком, сам приготовил, от него вы точно не поправитесь. - Экзотика? – Алена с опаской заглянула в супницу Споуд, которую он купил на блошином рынке «Сток-он-Трент» в Стаффордшире. У Моисеева огромное количество поваренных книг. В основном их дарят гости: думают, что он гурман. А он любит очень простую еду – картошечку с укропчиком, крепкие соленые огурчики, капустку с тмином, как делали на его родине, и «Пожарские» котлеты. И рядом с серебряными столовыми приборами хранит дырявую алюминиевую ложку для снятия пенок. Мать дала ее 14-летнему Боре в дорогу, когда он уезжал учиться в Минск. Он бережет ее всю жизнь как память о маме.

Прямая речь

«Я всегда помнил слова мамы: «Не огрызайся в ответ на жестокость, а улыбнись, и добро вернется к тебе бумерангом». «Мне частенько присылают письма, переполненные ненавистью. Поначалу я старался не обращать на них внимания, а затем стал... отвечать на них. И если первое письмо адресат писал в уничижительном тоне, то второе было более спокойным, третье – преисполненное нежности, а четвертое с признанием в любви ко мне как к артисту». «Бог за меня решил: «Парень, в любви ты никогда не будешь счастлив». Так оно и есть. Я имел три безумных любви сильного пола и три сумасшедших любви женского пола. У меня есть сын Амадеус, о котором я не часто говорю. Он жил и живет в Польше. Это плод любви литовского периода». «За популярность приходится платить. Я плачу одиночеством, грустью, замкнутостью. Любовь я могу себе только купить. Секс тоже. Я обречен на постоянное одиночество. Это очень грустно, но я всегда знал, на что я иду».

Tags: #любви #всегда #деньги #говорили #любовь #минск #жизнь #очень #борис #седым #италию #италии #купил #сказала #нельзя

Дополнительные фотографии