Автор: Ветрова Зоя [07.01.2013]

Я собственной персоной : от школьника до учителя — одна война

Естественно, что моя памятная история складывалась по мере развития детского сознания. Потом всё мелкое поистерлось. Но так сказать крупное, событийное для меня осталось на всю жизнь. Первое, ещё в родительском доме, несомненно, это моя “Личная” Библиотека, которую мои мама с папой собирали с большой тщательностью, помногу сами её перечитывали, спорили, заменяли какие-то книжки. И коллекционирование, сначала марок, от двух подаренных мне больших почти полных альбомов детской коллекции моего папочки. А потом, с посещением летних лагерей, я собирал бабочек и знаменитых крымских цикад. Ещё, задолго до школы, решили родители отдать меня обучению игре на скрипке! Но когда пришли в музыкальную школу, оказалось что я “перерос” и нам предложили виолончель, и она тоже появилась в моём домашнем углу. И, наконец, уже подарком к школе, мне покупают самый солидный и красивый тогда фотоаппарат под названием “Фотокор”, что означало “Фотографический корреспондент”. Такой большой прямоугольный короб, устанавливаемый на высокую треногу, с черной накидкой на голову во время съемки. И больше ничего; про школу я уже рассказывал. А дальше была война, которая отняла у меня эту школу на середине 4-го класса. И Маму, и Дом, и Родной Севастополь. Разумеется, самым интересным в дальнейшей послевоенной моей собственной жизни, по мере взросления, была моя работа, моё творчество! Поэтому считаю лучшим привести написанную кадровиками служебную “Творческую биографию академика Н.Н. Халаджана“, из моего так называемого служебного “Личного дела”. А собственно о жизни рассказать в виде комментариев к ней. Вот она, как есть:

Краткая творческая биография академика Николая Николаевича Халаджана

1931 г.р., театральный режиссёр, кандидат философских наук, доктор педагогических наук, академик, президент Международной Академии авторизованной педагогики, член Нью-Йоркской академии наук; более 40 лет педагогического стажа, дисциплины: все театральные и философские предметы, последние 20 лет в авторизованной методике; создатель авторизованной педагогической школы, имеет 7 на неё патентов, по её проблемам опубликовал более 300 научных и методических работ; за методические достижения награждён Медалью ВДНХ СССР, Патроническими Медалью и Орденом МЭГУ, двумя Медалями Кембриджского международного Биографического Центра, в том числе им удостоен звания “Международного Учителя 20-го века”, наградой “Эйлен Тосни” Американской Ассоциации Университетских Администраторов (“АВВА”); этой же Ассоциацией учреждена “Награда имени академика Н.Н. Халаджана”; в 1991 году создал Московский Экстерный гуманитарный университет (МЭГУ), полностью конституированный Авторизованной творчески-образовательной методикой, и с того же времени является его Президентом. (К настоящему времени МЭГУ подготовлено более 10000 специалистов высшей творческой квалификации семи гуманитарных профессий.)”

Итак, прознав всё наперёд, может возникнуть мысль, а нужно ли было писать всю Первую часть, себя утруждать, да и Читателя томить? Или вот теперь, что ещё прибавить разумного, ведь всё уже ясно! Наверное мы так и сделаем: кому всё ясно, пусть дальше не читает. А кому интересно проследить крутосплетение предшествующей эпохи и бдения реально прошедшего через неё Вашего старшего товарища, как интересно это мне самому, с теми мы пойдём дальше. Первую часть мы закончили счастливыми событиями — закончилась страшная война, мы с отцом остались живы, и не смотря ни на что, всё-таки встретились.

Первая моя послевоенная война Однако будни начались круто: нам негде жить, на одну пенсию отца нищета и проголодь. Была и сторона сопровождавших нас с Папочкой приключений. Разумеется, их было много, удивительных. Опишу только два. Вот первое, оставившее для меня вопрос на всю жизнь. ...Идём мы с отцом, горемыки, по полугороду станции Кавказской в поисках жилья, точнее угла, где-бы нам с ним приютиться. Беженцев было очень много, везде нас ждали массовые неудачи: хозяева совестливо тупили взор и разводили руками. А где-то, жалея двух горемык, рекомендовали какую избу не пропустить, там очень добрые хозяева, и кое-какие возможности есть. Если вам перебиться, то обязательно пустят. Ну а вон там будет дом, так вы обойдите его за квартал, порвут же вас собакою! Мы шли дальше, веря что хоть “перебиться” может удастся. И вот входим мы на большое приличное подворье. Где-то в углу хозяин занят чем-то по хозяйству, а посередине проснулся и смачно отряхивается огромный пёс. Мы положили узлы, отец пошёл к хозяину, а я направился к

собаке. В какой-то момент хозяин заслонился от отца рукой и резко оглянулся ко псу. Его расширенные глаза выражали что-то страшное! А отец лишь в последнюю секунду осознал, куда в ужасное мы ненароком пришли! Но было поздно: я держал в руке собакину лапу, и что-то приговаривая, трепал и гладил её косматую морду. И ей это повсему нравилось. В недоумении хозяин застыл с открытым ртом, такое он видел первый и единственный раз! Ведь доселе она не допускала к себе никого даже мысленно, тотчас набрасывалась и рвала в клочья!? Потом он по-доброму, стесняясь, вымолвил моему растерявшемуся отцу: “Ну, раз так, тогда заходите, и будем жить”. Ещё закричал хозяйке, чтоб на стол накрывала… А нас ещё долго спрашивали изумлённые соседи, “почему он вас единственных принял, уж не родня ему? Собака, ведь так и ходит за тобой, злая страшилища”? И я, когда всё осознал, на всю жизнь остался с этим вопросом: “Почему так? Может быть мы где-нибудь спали с ней по подвалам”? И вот ещё, лишь момент из тех квартирных мытарств. На этот раз мы жили у одинокой вдовы, занимали отдельную малюсенькую комнатку. Жили очень скромно, хозяйка во многом поддерживала нас, уж не знаю, как бы без неё мы выдержали ту первую послевоенную, очень холодную и голодную зиму. И вот однажды мы, дрожа зуб на зуб не попадая, просыпаемся все насквозь мокрые, и таращимся друг на друга, ни черта не понимая. Но в это самое время к нам вбегает весёлая и счастливая наша хозяйка, с двумя большими ковшами горячего молока! Небывало возбужденная, и взахлёб рассказывает нечто ужасное счастливое! Оказывается, когда вчера мы укладывались спать, то “действуя по- хозяйски”, закрыли дымную задвижку. Чтобы тепло сохранить. И вот поутру, не слыша обычных наших громких с отцом разговоров, и только тут обративши внимание, что попахивает дымком, она подумала об ужасном и ворвалась к нам. Здесь подтвердились самые страшные её подозрения: на нашей постели, скорчась, лежали два трупа! Убедившись что это так, эта женщина с диким воплем принялась за невообразимое — СПАСАТЬ НАС! Благо что ОНА что-то знала об этом. Ещё одно чудо: на плите у неё уже стояли для готовленья пищи животным, два огромных чугуна с жарко горячей водой. Так вот она мужественно перенесла оба жбана к нам в комнату, и стала по очереди окунать наши головы в кипяток. Ещё непрерывно хлопая нас по щекам, по груди, и в голос причитая, причитая! И... мы задышали! А потом и глаза открыли! Дальше, Вы уже знаете. Господи, какая же ты прекрасная, Русская Женщина!!! Больно писать об этом. Я, все эти годы мечтавший учиться в нормальной школе, туда идти не смог, и папа устраивает меня в железнодорожное училище, на кочегара. Но и там, обещанного общежития и питания так и не дали. Полностью разочаровавшись в местных возможностях, мы с отцом принимаем космическое решение: едем попытать счастье на родину Вайводов, в Латвию, в Ригу!

Восторгу не было границ. Сказочный город. Комитет инвалидов войны сразу даёт жилище, правда это малюсенькая комнатка без всяких удобств, даже без окон (помещение консьержки, под лестницей!), но временно. Мы и этому были рады. А главная радость, невообразимо великая: меня принимают в Гражданское Мореходное училище! На Штурманское отделение! С жильём и питанием! А через пару месяцев я принят ещё и на вечернее отделение в Музыкальное училище при Рижской консерватории. Второе, это особый папин мне подарок, он всех там покорил своей небесной флейтой. Но для себя он счастья в Риге не встретил и вскоре уехал обратно. Я снова был один, однако ж в училище, в радушном коллективе, и значит дома, не говоря о причастности к родному для меня Морю! По-мальчишьи, эта курсантская жизнь была хорошим временем*. Конечно, мы всерьёз, увлечённо овладевали морскими знаниями, особенно романтического парусного флота. Исторические названия попросту бытовали, а моей новой кличкой была “Пиллерс”, это значит самая высокая, идущая от киля до верхней палубы корабельная подпорка. А ночью — мы все превращались в “пиратов”, морских разбойников! Вооружались стендовыми баграми и канатами, перелезали через ограду и уходили в город на “Роджеров” промысел. Тогда в Риге было много крест на крест забитых зданий. Мы их высматривали днём, а ночью они становились нашей добычей. По канатам через крыши мы забирались внутрь, и разумеется, кроме приключений ничего там не находили, да и не искали. Но однажды…! Я это рассказываю потому, что и здесь была моя книжная эпопея! Наткнулись мы на огромный книжный склад, также опечатанный. Основная литература здесь была иностранная, я же всё-таки нашел и русскую. И с тех пор, под моей казарменной кроватью с низко опущенными краями одеяла воцарилась большая сверхотличная но тайная библиотека, которой пользовались и все курсанты, и все преподаватели. (Хотя знали или догадывались о её происхождении.) А я опять наслаждался зачитываясь. Следующий красивый этап моей истории, это когда начались навигации, то есть летние плаванья. Нашей базовой припиской был маленький порт города Балтийска, тогда ещё по-немецки Пилау. А плавали или ходили по морскому, мы по всей Балтике. В том числе и в заграничных водах. Сколько же это означало мальчишечьей гордости! Вот представьте, глубокая ночь, я ещё вчерашний беспризорник, с мостика рулевого веду корабль в загранке, один, второй — машинист, глубоко внизу, а дежурный офицер спит в рубке (в каюте управления). А вокруг беспредельное море, да звёзды маршрутные в небесах... Но это великолепие тоже вскоре оборвалось. После второй навигации в этих местах воцаряется эпидемия свирепого тифа, я тяжело заболеваю и попадаю в госпиталь. И здесь тоже у меня приключается великое “Че-Пе”.

*

Сохранилось несколько фотографий этого времени: построение перед Замком Ульманиса, где над всеми возвышается моя голова; дарственная от любимого учителя; я на рулевом мостике корабля, и другие.

Всего я в жизни погибал четыре раза, но об этом, тогда бывшем третьим, я расскажу как особо любопытном. Привычное дело, тогда в больнице каждую ночь находили по несколько трупов, также нашли и меня, снесли в морг. А утром с несколькими мертвецами погрузили на телегу и повезли на кладбище. Это было в Калининграде, тогда ещё Кенигсберге. Повезли двое — старик возчик и солдат санитар. Подъехали к большой яме, “братской могиле”, и стали по одному сбрасывать туда покойников. Hо перед тем солдат — санитар на свой личный питейный доход снимал с каждого бельё, чтобы затем продать бедным новопоселенцам, тем ужасно распространяя болезни. И когда очередь дошла до меня, я подал какие-то признаки жизни. Старик возница, — вечная Ему благодарность! — категорически настоял отвезти меня обратно в больницу. Это была не судьба умереть. Когда телега со мной въехала на больничный двор, там было врачебное торжество по случаю первого выпуска местного медучилища. И вот этому великому собранию докладывают происшедший со мною конфуз. Следует понятный переполох, меня относят в отдельную палату и начинают настоящую борьбу за мою жизнь. Что здесь было всякое я и не знаю, одно запомнил, что лежал на резиновом матраце в который по несколько раз в день наливали тёплую воду. И так продолжалось пол года, к тому же два — три месяца я вовсе лежал без сознания. Но всё-таки меня они выходили. В конце концов я здоровенький прибыл в своё училище, где мне смущённо объявили, что я отчислен из него, так сказать “списан на берег”. Адрес убытия я назвал станцию “Кавказскую”. Дорожный багаж мой были две- три аккуратно перевязанные книги.

Вторая моя послевоенная война Отца я нашёл необычно приветливым, уже встрепенувшимся от тяжкой депрессии. Он оказывается всё про меня знал, во время моего криза приезжал в госпиталь, провёл у моей постели несколько суток. А теперь жизнерадостно обнимал меня и приговаривал, что ничего, теперь-то мы заживём! И показал свою первую коллекцию из нескольких пар сделанных им сказочно красивых женских туфель. И видя неподдельный мой восторг, сказал, что и меня научит этому чуду! Но жил он также скромно, если не сказать убого, снимал маленькую комнатушку в крестьянском глинобитном домике, и до сих пор на нём было что- то из фронтовой одежды. Да и питался очень скромно, почти все пенсионные деньги отдавал на покупку материала для своего искусства. А я, разумеется, не был готов к принятию такого наследства, да и вообще не мог ещё отойти от крутых кенигсбергских и рижских событий. Всё ходил бездумно, разыскивая старых друзей. Но эту, теперь уже мою депрессию, как рукой сняло: буквально через две недели я получаю повестку в военкомат и призываюсь служить уже в сухопутные войска, хотя и в город давно меня интересовавший — во Владивосток! Отец на прощанье в лучших обычаях семьи покупает мне три

прекрасные книги. И вдруг, совершенно вопреки этим “серьезным“ традициям, он преподносит легкомысленнейший музыкальный инструмент — семиструнную гитару! А на мой немой вопрос, говорит поглаживая её: “Вот научишься, тогда поймёшь, она — универсальна!”. Эпизод дороги в армию, это тоже эпоха, прелюбопытная. Долго водили нас мобилизованных по разным клубам, укладывали спать на полу в вестибюлях, пока наконец построили в огромную колонну перед столь же длиннющем товарным железнодорожным составом, и стали наставлять на ещё одно непривычно большое, теперь уже сам путь — длиною минимум в месяц. Потом почему-то командир вызвал из строя меня. Спрашивает, глядя на мою гитару: — Вы, артист? — Нет, — говорю я. — Ну а петь умеете, хорошо? — Умею, хорошо — говорю. Я тогда пел не хуже моего папочки! — Ну вот и хорошо, назначаетесь руководителем художественной самодеятельности воинов! Ну, я-то привык к командам: — Так точно, — отвечаю, по стойке смирно. Он засмеялся, и я засмеялся, в основном от слова “воинов”. Они стояли такой страшной толпой, в таких лохмотьях, в таких убогих опорках на ногах, даже беспризорники так не ходили, просто ряженные какие-то. Нищета была страшная. В армию шли чтобы наесться и одеться! Ботинки, галифе, из шинели можно переделать гражданское пальто!… Потом был с ребятами такой у меня разговор. Они спрашивают, мол я, с ног до головы в таком шикарном морском костюме! Зачем я еду, ведь у меня уже всё есть? Моё наследство из мореходки! Но вот команда: “По вагонам!” Товарным, опять на полу, хорошо хоть соломы набрали из первых же попавшихся скирд. Ехали действительно очень медленно, на полустанках и просто в степи на перегонах сутками стояли. А как выехали за Урал, я снова был до слёз изумлён: все дорожные рабочие были как мы “ряженые” в натуральную нищету, да ещё все в лаптях. Худые, безразличные. Чтобы не видеть всего этого, забивался я в свою соломину, и плакал навзрыд. Но приказ веселить самодеятельностью выполнял. По всем вагонам перебирался и пел от души!

Моя третья война после войны Если нету войны, то служба в армии, это настоящий мужской аттракцион! Тем более теперь, спустя много лет, я с восторгом вспоминаю себя рекордно бегающим, прыгающим, скачущим на лошади, фехтующимся на штыках, побеждающим или не очень на соревнованиях, и ещё во множестве завидно молодецком. Что было разумеется главным, а собственно служба проходила в перерывах. И каким же я заново был красавцем в сухопутной военной форме!

Но давайте по порядку. Сначала мы прибыли не во Владивосток, а в один из районных центров Приморского края, город Уссурийск. Здесь, в нём, и в его административном владении маленьком провинциальном городке “Ключи” началась и благополучно завершилась моя воинская служба. Началась курсантом школы воздушной разведки, а закончилась комендантом этих “ключей”. А во Владивостоке я бывал и по службе, и на экскурсиях. “Воздушным” я стал потому как распределен был в войска противовоздушной обороны. А военных специальностей в этой школе получил две, стал кроме разведчика ещё и радиотелеграфистом. И соответственно направлен на зенитную “батарейку” (мы так её ласково называли), которая из трёх пушек и команды наведения располагалась на одной из главных красот Дальнего Востока — на некоей сопке. Сама же воинская часть находилась внизу, между сопками. Наша сопка красиво возвышалась над “Ключами”, а батарея — служила его воздушной охраной. Я как разведчик располагался на самой высокой точке, и у меня было своё орудие — огромный на треноге бинокль под названием ”ТЗК”, “Труба Зенитная, Командирская”! И опять это была моя песня: ночь, я под звёздами один над всем миром и храню этот мир! Были свои развлечения и днём, особенно по утрам, когда я счастливый наблюдал просыпание людской жизни. Оптическое увеличение было очень высоким, и я мог отчётливо видеть мельчайшие подробности этой жизни. И вдруг совершилось непоправимое, началась эта самая моя Третья Война после войны. Пунктом назревания этой войны послужило обстоятельство, происшедшее ещё когда я прибыл в часть несения службы и к великой радости моей направлен в разведшколу. Но вскоре же испытал разочарование, так как здесь изучали только силуэты и лётные характеристики вражеских самолётов, да ещё телефонную и радиоаппаратуру. Общесодержательного обучения эта школа не имела. А на мою великую просьбу разрешить мне параллельно учиться в гражданской школе я опять получил отказ. Но тогда это неудовлетворённое чувство загасилось множественностью новых неизвестных мне событий. И вот теперь, с очевидной пропастью между мной и страстно возжеланной школой, оно разверзлось новой великой моей болью! Истошным криком моей к ней недосягаемости. Я до последней минуты не ожидал такого. Как всегда легко проснулся, разбуженный дневальным на утреннее дежурство, быстро и с радостью заступил к своему ТЗК. Умильно прошёлся по небесам, задержался на нескольких с дымящимися трубами и засветлевшими окошками избёнках, ещё на их оживших подворьях… И вдруг, доселе не знавший что это за дом, я увидел перед ним большие группы нарядно, в школьные формы одетых, детей всех школьных возрастов! Я буквально слышал их счастливые голоса, они весело сходились в торжественное построение. Выходили и строились перед

ними их учителя. И вот он, я отчётливо слышу колокольчик “Первого Звонка”! Из меня фонтаном брызнули слёзы. В мутнеющем рассудке я вспоминаю что сегодня 1-е сентября! И плачу, плачу, всё моё дежурство. Товарищи заметили мои страдания, но делали занятой вид, и начальству не доложили. А со мной произошло и нечто счастливое! Я немедленно собрал в библиотеке части все наличные там всех классов учебники, и взахлёб штудируя их, просился только на утренние смены (товарищи охотно шли на это, они самые тяжелые), и каждый день “ходил в эту школу”. И я входил в этот дом, и начинал уроки, и мысленно повторял всё накануне прочитанное. И опять война, теперь уже эхом. Где-то за полгода до демобилизации меня вызывает командир нашей части и серьёзно на моё усмотрение задаёт вопрос. Мол, служим мы хорошо, и я в частности. Защищаем наши “Ключи” сверху. А не пришла ли пора защитить его изнутри? От самовольщиков! — Как смотрите, Халаджан: назначаем Вас комендантом “Ключей”! Самой комендатуры пока ещё нет, думаем Вы её создадите, и будете постоянным её дежурным. Сухой паёк получите со склада. Здесь с довольствия Вы уже сняты! И я отправляюсь. Через пару дней нашел таки закрытый-забитый бывший магазин, и обустроил наказанную мне комендатуру. И вывеску сделал, и надпись на дверях со своей фамилией. И пошло — наладилось моё каждый день патрулирование по городу. Меня уже знали и приветствовали местные жители. Не часто, но попадались и самовольщики. Но я их не трогал, если были не пьяные. А пьяненьких приводил к себе и оставлял до вытрезвления. Собственно ради этого и было моё учреждение. В основном попадались сухопутные. Но однажды попался моряк. Была уже ночь. Он шёл крепко подвыпивший. Останавливаю, спрашиваю документы. Документов нет. Спрашиваю часть, судно где служит. Высокомерно глядя на меня — сухопутного, он заявляет: …“...Служу на “Лидере Ташкент!!!” Я остолбенел. Я такого не ожидал. Мысли заметались: “Это — правда?”, “Это — может быть?..” Может это была издевка бывалого моремана над профаном-сухарём?! Я был глубоко тронут, поражён памятью. Я-то всё это знал, морскую героику России мы уже в училище свято почитали. А он...… Едва скрывая слезы, я отвернулся, и ушёл в темноту.

Четвертая моя война после войны Демобилизовался и ехал домой я впервые с собственным имуществом, с настоящим чемоданом. Правда, очень маленького размера. Он назывался “Балетка”, может быть для пары маленьких балетных туфелек — “пуантов”. Но у меня там лежали пара учебников, которые я купил уже на вокзале. Чемодан этот мне подарил мой командир уже на выходе из части. Мы тогда с ним обнялись на прощание.

А домой я приехал в другой город, отец мой жил уже в Краснодаре. Так с балеткой я к нему и явился. Да ещё с его подарком, с гитарой. Я ничего о ней не говорил, хотя это тоже была целая эпопея. Я научился на ней играть, точнее аккомпанировать своему пению. Пригодились рижские мои музыкальные знания, и всю армию с нею я с удовольствием концертировал. Сочинял и пел свои песни. Дело дошло даже до того, что меня пригласили вести вокальный класс Окружного Дома офицеров. Я попробовал, был и его концертмейстером на фортепиано. Потом пел в Ансамбле армейской песни и пляски, его хором руководил какое-то время. Но в конце концов разочаровался. Я заскучал об учебниковом мире, а там сплошные гастроли. И я ушёл обратно на свою сопку, в “свою школу”. Я легко разыскал дом моего отца, почти в самом центре этого красивого южного города, утопающего в зелени: верхушки деревьев воедино сходятся над улицами! Но жил он в старом жактовском доме, по-прежнему, до боли в сердце убого, частно снимал у какой-то жилицы крошечную комнатку в её полуподвале, в бывшей прачечной. Но наша с ним радость встречи была до счастливых слёз. Мы долго стояли обнявшись, а потом до поздней ночи ходили по городу, что-то говорили перебивая друг друга. Спать легли вдвоём в тесную кроватку. Даже на полу мне негде было лечь. Да и в постели говорили до утра. Потом правда весь день проспали. При огромном счастье родного общения, горькой сутью нашей речи, что было и без того понятно, реальность сводилась к тому, что мне здесь жить будет негде. А услышав моё желание учиться, и, наконец закончить школу, он горько спросил: “А жить на что будешь? Пару дней можешь пообретаться у меня, и быстро на работу!” Но на какую работу? У меня нету ни образования, ни штатской профессии. А жить где? Но удивительнейшим образом всё, или почти всё, сразу состоялось. Когда я вкусно и сытно накормленный вышел, наконец в город, я был изумлён его праздничным убранством, да и восторженной улыбчивостью горожан. Даже я сам сразу как-то подтянулся в своей новенькой, тщательно выглаженной форме демобилизованного. Ровно год тогда её берегли перед демобилизацией, а ходили в старой. Это кстати отличало нас “бывалостью”. Да ещё “офицерские” сапоги из зелёной плащпалатки себе заказывали. Вот и шёл я таким франтом по весёлому городу, и встречные девушки мне улыбались. Но причину праздника я сразу узнал из нарядного плаката: ”Сегодня юбилей героического освобождения Краснодара! Все горожане и гости приглашаются на стадион Динамо, где будет дан большой праздничный концерт! Вход свободный”. Когда же я пришёл по указанному адресу, это тоже в центре города, оказалось что праздник будет не сегодня, а завтра, просто я не знал какое сегодня число. Я всё-таки вошёл на стадион и увидел картину последнего режиссёрского приготовления. Это вызывает гулливеров восторг: в его руках десятки ниточек, к которым привязаны разные исполнители, и технические, и сценические. Когда закончив он поравнялся с мной, я его

спросил, а можно ли чтобы я выступил, спел хорошую песню? Он посмотрел на меня, глянул на протянутый документ и спросил, почему разведчик поёт, и какую песню. Я торопливо рассказал об армейском ансамбле и назвал песню, знаменитую тогда “Хотят ли русские войны?” Он одобрил, повёл меня в штаб праздника, и к неописуемому восторгу я был включён в программу. На праздник мы пришли с отцом, он для меня, конечно, был самым главным слушателем. Смущало только что без репетиции, и что аккомпанировать будет серьёзная местная знаменитость, сам директор местного музыкального училища. Я как это узнал, сразу подумал попроситься для завершения учёбы, рассказать, почему тогда в Риге не удалось. И теперь не удалось. Не судьба. Спел я вполне прилично. Весь стадион воодушевлённо аплодировал. Но это песня была очень хорошая. Музыкальный директор пожал мне руку. И папочка мой радостно делал мне победные знаки. Когда же я сошёл с помоста, ко мне подошла некая женщина, и поприветствовав, без обиняков спросила: — Где Вы работаете? — Ещё — нигде! — Идите к нам. — Это куда? — В Клуб Кубанских речников! — А кем? — Давайте художественным руководителем! И солистом чтобы! — А...… А общежитие у Вас есть? — И это есть, в порту. — А далеко это? — Да в самом центре! Ну как, идёте? — ...Иду. Когда подошёл мой отец, я представил ему своего директора. И сам заодно узнал её имя. Отец дважды поздравил меня. Мог ли я рассчитывать на такую удачу?! Теперь мне предстояло во что бы то ни стало организовать своё школьное образование. Уж теперь не сдамся, подумал я. Но буквально на третий-пятый день, непредвиденные обстоятельства снова валят меня с ног. Реки обычно проходят через города большими оврагами, и точно так течёт река Кубань. Где-то может быть она и “выходит на поверхность”, но в центре Краснодара, где и находятся порт и клуб, чтобы выйти в город, нужно взойти на значительную высоту, своеобразный бугор. И вот в светлое раннесентябрьское утро (до сих пор яркопамятный день) я восхожу на этот бугор, мысленно планируя серьёзнейшие деловые мероприятия. Но стоило мне взойти на его вершину, как в один миг все мои планы разлетелись пухом. Как раз наверху происходило перекрещение двух улиц. Одна, что вела снизу, выпрямившись, шла дальше пересекая другую, что шла по равнине. А на углу пересечения стоял классического народного зодчества дом с высоким

резным крыльцом. Вот на ступенях этого крыльца, где сидела стайка хохочущих девушек, я увидел ту одну, ради которой я жил до сих пор! Что делать, я — влюбился! Да, сразу и навсегда, в Красавицу моей мечты! Свидание с ней явилось сказкою наяву: Тамара, Тамарочка, черноглазая, с красивыми чёрными косами… Казачка, Дочь великого рода Дорошенко… Ей девятнадцать лет! Берёзка! Еще Она обладала удивительно красивым голосом и чарующей манерой исполнения. Уже была известная певица, солистка нескольких крупных хоров. Пришла и пела в клубе речников, когда я узнал всё это. Я совсем потерял голову. Как захотелось мне стать самым красивым, чтобы Она замечала меня по другому, не как работника клуба. Да и чего уж там говорить, Вы сами убедитесь: Мы действительно подходили Друг для Друга! И где-то тревожно начинала терзать совсем не банальная мысль. Если я сейчас смогу сделать ей свадебное предложение, и вдруг Она его примет, то куда я Её приведу: я — как был, так и есть без-дом-ный. А без того, я потеряю Ёе вовсе!! Я неделями ходил безнадёжно потерянный. И тут меня осенило: сразу ей сказать, что у нас на родительском роду молодые дают обет до свадьбы встречаться ровно год! К тому же она была студентка последнего курса торгового училища (товароведение культтоваров), опрометчиво было рисковать. А уж я б за это время обязательно насчёт жилья чего-то добился. Она всё это поняла, и приняла! Таковым тогда было моё объяснение в любви…... Какое же это было прекрасное время каждодневных свиданий и бесконечных прогулок, и обожания, и стал я самым счастливым человеком. Я писал ей стихи, посвящал песни! Вот одна из таких (в сокращении).

“Моей любви, Моей Тамарочке”

В майский синеглазый вечер, Радостно поешь! Я иду к Тебе на встречу, Знаю, Ты придешь! Ива над родной Кубанью, Ждёт обоих нас! Здесь назначил я свиданье, В этот тихий час!

Назову Тебя невестой, Мой хороший друг! Ты пришла ко мне из песни, Что звучит вокруг! О Тебе весна цветами, Шепчется в тиши!

До чего же на Кубани, Зори хороши!

Мы пойдём с тобою рядом Улицей любви!..

Я не забывал своей жгучей проблемы семейного жилья. И я действительно пошёл в горисполком, и был восхищён, как меня спокойно поставили на очередь получения этого жилья. — А когда?.. — А как удастся! И мы действительно, получили это жильё, при благоприятных обстоятельствах, ровно через шесть лет. Но тогда, обнадёженный таким образом, я снова позволил себе подумать о школе, и пошёл штурмовать эту мою неотступно недоступную крепость. В общем опять жизнь ожидалась весёлая. Собственно это тоже была эпопея. Надо ж было дожить, добраться до поры, когда я наконец свободно направился в школу. Я знал, что был не одинок в этом страстном желании, как всю жизнь того желал мой трагический кумир, один из любимейших писателей — О. Генри (псевдоним страдальца Уильяма Портера). После размышлений, в какой класс идти, — не в 4-й же, где оборвалось моё обучение, — я решил попробоваться на 7-й, и тем как бы закончить тогда неполную “среднюю” школу. А потом уже дальше. Прихожу в школу, к секретарю, подаю заявление, но так как школьных документов нет, назначают собеседование с классным руководителем. Сдрейфил я, как выражаются по-флотски, но пришёл в назначенный час. Встретила она строго, даже подозрительно. Задала несколько вопросов, потом ещё, и расхохоталась. Пойдёмте, говорит, к директору. А я в ещё большем дрейфе, хотя отвечал как будто нормально. Задержав пару минут в приёмной, приглашают, усаживают, и теперь задаёт вопросы сам директор, как оказалось учитель литературы. Послушал он меня, и тоже расхохотался. А я — хоть бежать от сюда, от стыда. Хотя всё задавали привычное, даже какое-то детское. — Ладно, всё, — сказал директор. — Разыграли Вы здесь нас. У Вас, что, нет Аттестата зрелости? Так бы и сказали. Назначим экзамен экстерно, если так Вы знаете остальное! И назначили. А я с не меньшим интересом читал книги по биологии и химии, физике и математике... …И через неделю я вышел из школы и долго шагал по городу держа этот удивительный документ с моей фамилией. Ну просто сказка какая-то! Подумал об отце, вспомнил свою мать, какие же на самом деле они были образованные люди, что так высоко образовали меня! На прощанье директор руку пожал и спросил:

— Это что, по службе у Вас такая великолепная универсальная начитанность? — Нет, это семейная традиция. — Хорошая традиция. Если только Русь: Жуковский, Грибоедов, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Островский, Некрасов, Салтыков-Щедрин, Гончаров, Толстой, Достоевский... Оригинальных изданий! Были драгоценной памятью нашей домашней библиотеки — любви и гордости моих родителей! И моей тоже! Горячо поздравила меня и моя Тамарочка. Однако и остудила, со странной улыбкой заметив, что скоро и она получит диплом. И уже не будет других проблем, она уедет по распределению…... Только теперь я осознал свою высокую образованность. Взошла мысль, которую я давно стыдливо отбрасывал, а не попробовать институт?! Да и время отпущенное мне оставалось. Попробовать поступить, да ещё вместе с Тамарочкой! По роду деятельности обоих — в Институт культуры! В Ленинград поехали вместе. И поступили вместе. Только не на экстерное, а на заочное обучение. Тамара тоже, очень много читала. Учились весело: в основном она писала курсовые работы и строго редактировала, что я диктовал. Потом и закончили вместе. Она — организатор-педагог. А я по специализируемой там театральной режиссуре. Этой по сути не новой для меня деятельности, я отдал всю мою творческую страсть. Тогда она стала моей главной профессией. А Тамара — по “Клубному управлению”! Мой великий восторг встречи с лучшим из миров искусств — театром! Поэзии живых образов жизни! Я не представлял, что это может быть профессией, и что я смогу этому профессионально научиться. Уже в Клубе речников и в дальнейшем, я везде открывал театры, вёл учебные театральные классы, ставил десятки спектаклей и играл в них десятки ролей. Добиваясь настоящей художественно-профессиональной культуры всех исполнителей и самих спектаклей. В этих спектаклях, и даже в собственной постановке, многие роли играла Тамарочка! И стала любовь моя великим мне вдохновителем и помощницей в моём режиссёрском творчестве, честнее — моим соавтором. Мы оба получили высшую квалификацию работников культуры. Но это было потом. А ещё в Краснодарском Клубе речников совершались удивительные тогдашние события. Так, небывало энтуазической, пронеслась весть о 6-том Всемирном Фестивале молодёжи и студентов, и был объявлен Всекубанский конкурс молодёжных искусств. Нас, любительских артистов, объединившихся в клубе, было семь человек, хороший ансамбль всех эстрадных жанров: певцы, музыканты, танцоры и речевики. А кто-то совмещал их несколько. Мы принимаем решение обязательно Победить, отчаянно работаем день и ночь, и занимаем эти Первые места на Кубани, и на Юге России — в Ростове-на-Дону. И триумфально становимся Лауреатами Фестиваля! Разумеется, моя Невеста была Звездой этого Ансамбля! Да и Я был ей Подстать!

Но неумолимо приближался сентябрь, и значит конец добрачного обета! Я пробовал говорить с моим отцом, с её матерью (она тоже очень скромно жила вдвоём с дочерью). Но в ответ лишь подавленное молчание у обоих. А что мне было делать? Куда я приведу свою красавицу жену? Тоже называется защитник, покровитель, а покрова — то и нет! Это были адовы муки. И вот что произошло. Буквально через пару дней она приходит ко мне на работу вся подозрительно сияющая и протягивает свой Диплом! А потом и направление по распределению в какой-то город, и проездной туда билет. Поплясала, покружилась, сказала прощай, чмокнула меня в щеку, и брызнув слезами стремительно убежала. А я остался. Что я только не передумал. Я презирал себя и эту вопиющую бесквартирную несправедливость. Ну куда же мне её привести, где же мой дом? Но ответа я не знал. Наверно я подумывал и о смерти. И только поздней ночью я всё-таки принял решение. И тогда — всё сразу загорелось! Я побежал к ней домой, несмотря на папины и мамины осторожности и свою доселе беспомощность. Но теперь я всё смогу, всё-всё, обязательно, только бы Она поверила, только бы согласилась! Я тихо позвал её, она тихо вышла, завёрнутая в большую шаль, будто знала, что домой не вернёмся, и мы пошли. Я сейчас совершенно не помню, о чём мы говорили или молчали. Только с рассветом я спросил, что ещё нужен паспорт. Мой-то был со мной. И она совершенно невозмутимо вытащила свой из складок шали. Утром, не сворачивая домой, мы пришли в ЗАГС, как только он открылся, и зарегистрировали свой брак. Благо, что тогда это делали в одно касание. Домой мы всё-таки пошли, безумно счастливые, но падали с ног. А расставаясь, договорились, что днём встретимся и всё расскажем родителям, и поступим как они скажут. Я шёл домой но загсовая явь ещё владела мною. Я понял всю серьёзность происшедшего, и всё повторял мысленно последние слова регистраторши: “...А теперь, пусть распишется, Ваша Жена!” Моя Жена? Моя Жена! А я — Муж?!.. Улыбаясь во всё лицо, я целую руку своей юной супруги и говорю: “Жена! Ты теперь будешь слушаться меня — мужа? Я уже не говорю — бояться!” Она серьёзно смотрит в мои глаза и говорит: “Нет!” В общем всё, как в классической комедии, и мы расхохотались… все втроём! Но только я уснул в своём общежитии, меня очень скоро разбудила моя Тамара. Крайне встревоженная, сбиваясь, она поведала опять приведшее меня в жестокое смятение. Мама её, пока она спала, готовила дочь в дорогу и нашла паспорт, изумивший записью в нём. Она побежала в ЗАГС, убедиться насколько это основательно. И когда поняла смешное своё поведение, пришла и грозно разбудила её. Сказала, что немедленно всё расскажет моему отцу, и убежала. Что же нам теперь делать? Выходило парадоксальное, нам нужно...… срочно

бежать! По крайней мере из дома! И мы бежим. И опять бесконечные круги по улицам. Наверное мы представляли смешное зрелище своей неподдельной затравленностью. Мы не ожидали, что вызовем такую бурю тревоги у горячо нами любимых людей! Искренне разделяли их озабоченность, что к браку “так легкомысленно” не относятся. Что мы должны пощадить своих святых родителей. Ну а нам что делать? Не идти же по-японски к водопаду, и совершить брачный суецит! И мы всё шли, благо уже стемнело, и можно было расслабиться. Только вот куда привести её сейчас?! И деды на улице спали, и родители, и теперь мы с женой?! И вот меня осеняет: я вспомнил родителей, своего юного папочку в таком же положении, и незаметно поворачиваю наш путь в сторону ставшего столь судьбоносным Клуба речников. А подойдя к нему, крепко держа руку своей юной супруги, отворяю служебную дверь, ввожу её в полумрак. И далее, как будто разыгрываю героическую роль — взбегаю на сцену! На пути умудряюсь захватить туда спортивный ватный мат (благо накануне в зале проходили борцовские соревнования). Потом я быстро по-морски опускаю штанкету занавеса и сбрасываю на кольцах висящее бордово-бархатное его. Затем на одном дыхании, сложив одну половину я укрываю ею мат, а сложенную вторую — прикидываю роскошным одеялом. И обняв моё дрожащее юное создание, приглашаю её на торжество Первой Брачной Ночи! И она роскошно состоялась, к нашему великому влюблённому счастью! А утром я рассчитался с работы, и мы уехали из Краснодара, на несколько лет, а потом и навсегда. Наши дети родились на новой нашей вольнице, в казачьих станицах, где мы и они были счастливы. Родителям мы оставили каждому обстоятельные письма с просьбой простить нас, с объяснениями и заверениями, что мы у них очень серьёзные, но уже взрослые дети. Что будем обо всём сообщать. И в путь! Но вот свадьбы у нас, так и не было.

Пятая моя война после войны Вот уж трудно писать о себе самом — взрослом, да ещё о хороших или хотя бы существенных поступках, но попробую!.. Этот следующий, главный, отрезок моей личной деятельной жизни — большой, длиною в 50 лет! Нет рационального смысла описывать его подробно, только самые главные, событийные факты. Они и будут нашими несколькими маленькими главками этой части: пять ступеней к моему идеалу. Ступень первая: Всё сразу! Уехали мы тогда в великое кубанское краевое раздолье, Страну Кубанию, большую и интересную, сравнимую со многими крупными странами Европы. Благодаря свежей памятью Всемирному Фестивалю у нас тогда появилось много друзей, которые воодушевлённо приглашали в Клубы, в Дома

и во Дворцы культуры. И везде предоставляя руководящие художественные должности и так называемое “лимитное” жильё. Но сначала мы отдали честь родине Тамарочки, где со своей матушкой жил её папа, который не знал краснодарских перипетий и принял наше супружество как естественное. Сами они тоже жили весьма скромно, но с родительской радостью приютили нас. А мы быстренько получили заманчиво руководящие посты в местном Клубе и положенную квартирку при нём. Первую, нашу, семейную! Там, в Клубе, а потом и в клубных школах мы встретили множество интересной работы и искреннего участия. Кстати, я там впервые поставил большой многоактный спектакль. В сравнении с городом Краснодаром Кубанская станица тоже явилась по- своему художественно прекрасной и интересной. Жизнерадостный кубанский казачий люд на диво достоверно представлен ошеломившим тогда солнечным кинофильмом “Кубанские казаки“! Я и сам почувствовал себя казаком. И снова были концерты, ближние и дальние гастроли. А я только радовался: я действительно становился профессионалом сцены, театра и режиссуры. Тоже случались удивительные победы на местных конкурсах и фестивалях. Тысячам людей мы приносили неподдельную радость. И потом, перебираясь во всё новые Дома и Дворцы, жадно дыша воздухом восхождения, я слышал как эти люди высоко ценили наш труд, и в этом был взаимный смысл и интерес. И везде мы получали квартиры! Все эти клубы были в районном владении, и районами же обеспечивались жильём, в отличие от государственных, где вскоре мы оказались. А пока мы прекрасно обустраивались, что было очень важно, особенно, когда у нас родилась дочь. И очень скоро к нам стали приезжать наши краснодарские родители. И зажили мы как ни в чём ни бывало. И в сценическом творчестве я испытывал великий оптимизм. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, я испытал чувство, которое буквально остудило мой сценический пыл, сделало его слишком праздным и даже несерьёзным. Видимо, это было наступление взрослости, и я на жизнь стал смотреть с вопроса своего места в ней, по-главному нужном. Я как-то стихийно, уже во множестве, помимо выступленчества устраивал театральные школы, в которых молодежь “самодеятельно” охотно училась. Теперь я понял, что они гораздо важнее сценических выступлений, они нужны для самой их жизни! Я так долго исстрадался в мечтах о содержательно красивой школе, что это стало исповедальным смыслом всей моей публичной деятельности. Всё это была преимущественно молодёжная аудитория — и артистов, и зрителей. И я понял, что лучше театра как школы жизни, безусловно, является сама театральная и вообще — школа, но какая?! И пока у меня в самодеятельной школе была возможность самому искать, выбирать, наконец, придумывать её методы, я увлекался этими поисками вместе со всеми моими учениками. Тогда же определил в ней три ступени: начальное, базовое (1) введение в мир театра; практическая студийная (2) — средняя школа; и

сцена (3), участие и постановка спектаклей — высшая школа! Нам было очень интересно и весело. Мы и репертуар подбирали соответствующий. Это была наша “Новая” самодеятельность: “Красиво Жить — это значит Красиво Учиться”! Да, чтобы не только красиво выступать, но, главное, чтобы Красиво Жить! Сказал же немецкий комедиограф Бертольт Брехт: “Все искусства служат одному, самому трудному из искусств — искусству жить”!* Романтически восторженный я пробовал с этими идеями, разумеется, трансформированными в отношении и иных дисциплин, обратиться в регулярные средние школы. Но там меня не поняли, не приняли, провести таковое от театрального образование отказали. А я уже не мог, испытал глубокое разочарование в “голом сценичестве”. И не знаю, чем бы печальным могло это кончиться, как вдруг!.. Меня приглашают работать, в находящееся в районном городке — станице, в Краснодарское краевое культурно- просветительное училище! Вести там Театральный класс!

Tags: #очень #война #жизни #школу #сразу #жизнь #город #войны #своей #опять #школы #школе #время #дальше #разумеется