Самозабвенный полет мой стих,
и снова мне дом открыт.
Я был псалом, а Бог — как стих
в ушах еще звучит.

Я снова стану тих и прост,
а голос — нем и гол.
И стал как молчаливый пост
молитвенный глагол.
Других я, точно ветер, тряс,
окликнув их врасплох.
И ангельский познал я час,
где свет исчез, в Ничто умчась,
а в глуби — темный Бог.

И ангелы — последний вздох
в Господней вышине,
что из ветвей их создал Бог —
им предстает во сне.
И в черномощь Его они
не верят так, как в свет, —
и Сатана к ним в оны дни
сбежал и стал сосед.
В державе света он царит,
и черное чело
поверх небытия парит.
Он молит мрака, а горит,
как уголья, светло.

Он — воссиявший бог времен,
с них разогнавший мрак,
кричит, скорбями уязвлен,
смеясь от мук в кулак,
и верит Время в то, что он
один — владыка благ.

Оно — кленового листа
дряхлеющая плоть,
презренной ризы красота,
что сбросил с плеч Господь,
когда скрываться привелось
от всех веков Ему,
доколе в сущее не врос
Сам, до корней Своих волос,
как в глубину и тьму.