Разляжется на солнечном припеке,
Погрузит брюхо в лужу липкой грязи,
Раскинет локти, подбородок на кулак положит.
И так, болтая стопами в воде прохладной
И чувствуя, как по спине спешат букашки,
Щекочут плечи, руки, вызывая хохот,
Покуда его листья лопуха скрывают,
Над головой создав подобие пещеры,
Склонившись, бороду и волосы погладят;
Иль упадет к нему бутон, а в нем пчела,
Иль плод – хватай, бери и хрупай –
Глядит на море он: там бродит солнца луч,
Другой – навстречу, паутину заплетая света
(В ячейки же вдруг выскочит большая рыба),
И говорит он о себе и о Другом,
О том, кого маманя называла Богом,
И, говоря о нем, он сердится – ха-ха,
Узнал бы Тот! Ведь время летнее для гнева
Приятней, безопасней, чем зима.
Пока Просперо и Миранда спят,
Уверены, что раб в труде усерден,
Ему, всех проведя, насмешничать приятно,
Расцветив речью скудный свой язык:
'Все Сетебос[31], да Сетебос, все лишь о нем!
Так думашь – спит он в холоде Луны,
Так думашь – сделал Он ее на пару с Солнцем,
А звезды – нет; у звезд иной исток.
Он тучи, метеоры, ветры сделал, все такое,
И этот остров, всяку на нем живность,
И море гадкое, что сушу обложило.
И думашь, от простуды все случилось:
Терпеть не смог, что не унял озноба
И боли головной. Заметил нынче рыбу,
Что хочет улизнуть из струй ручьев холодных,
Сокрыться в теплых водах, соли полных,
В ленивую волну себя забросив ловко –
Сосулька ледяная между двух валов?
Да только боль ее взяла средь моря,
Не для ее житья поток тот создан
(Зеленый, мутный и прогретый солнцем),
И выскочила прочь от чуждого блаженства
И в прежних водах утопила горе,
Любя тепло и проклиная: тако ж Он.
Так думашь – сделал солнце Он и остров,
Деревья и павлинов, гадов и зверей:
И выдру гладкую, как черная пиявка,
Сову – горящий глаз средь клока ваты,
Что рыскает и жрет; и барсука придумал –
Добычу ночью ищет он, и светят
Луной глаза; и муравьеда с длинным языком –
Его засунет тот в дубовую кору, ища червей,
Урчит, свой приз найдя, а если неудача –
Ест муравьев; и самых муравьев,
Соорудивших вал из сора и семян у входа
В дыру свою – Он сделал их и прочих;
Все сделал, даже нас. С досады – как иначе?
Не смог слепить Он сам второе 'Я',
Товарища Себе; и Сам Себя не смог.
Не стал бы делать то, что раздражает,
Мозолит глаз Ему и не утишит боль;
Но от безделья, зависти иль скуки
Такое сотворил Он, чем желал бы стать:
Слабей, чем Он, хоть в чем-то и сильнее,
Вещицы ценные, но, в сущности, игрушки,
Забавки, шутки – вот что это все.
И потому, хоть вещи и прекрасны,
Надоедят – и будут все разбиты.
Смотри теперь – вот измельчил я тыкву,
Добавил мед и те зеленые стручки,
Что больно щиплют кожу, словно клювы птиц –
Когда же настоится пойло, быстро выпью,
Все разом – и в мозгах бегут мурашки,
И тут на спину я валюсь в тимьян, на грядку,
Захохочу, быть пожелаю птичкой.
Положим, делать не могу что пожелаю,
Но вылепить из глины птицу я способен:
Так почему ж мне Калибана не слепить,
Способного летать? – Ну погляди, вот крылья,
Прекрасный гребешок, как у удода,
А вот и жало – отгонять врагов,
Вот так; и пусть начнет он жить,
Прочь улетит с холма от надоед звенящих,
Кузнечиков, что нагло скачут здесь,
На жилках крыльев, не боясь меня.
Когда же глина хрупкая вдруг треснет,
Сломает ногу мой уродец глупый – засмеюсь:
И если, меня видя, зарыдает он,
Попросит добрым быть, помочь его беде-
Тут как придется – отзовусь я
А может, не замечу; если крик услышу,
Замест одной ноги дам сразу три,
А то вторую оторву и гладким как яйцо
Его оставлю, показав, что просто глина.
Вот удовольствие – лежать в тимьяне,
Настой цедить, чтобы в мозгах шумело,
Творить и рушить по желанью! Так и Он.
Так думашь: ни добра, ни зла не видно в Нем,
Не тих и не жесток: он просто Сила, Вождь.
Сравненье сильное: вон крабы ковыляют,
Спешат вернуться в море от утесов; двадцать
Пропустит Он, а двадцать первого ударит
Без гнева и любви – решил Он просто так.
Вон, скажем, тот, пятном пурпурным горд,
С оторванной клешней пойдет в ряду,
А тот, побитый, червячка получит,
И двух получит тот, что с красными ногами:
Так развлекаюсь часто я; тако ж и Он.
Потом, подозревашь, что в – общем, добр Он
И милостив, насколько можем путь Его понять;
Но крепче, чем Его творенья, будь уверен!
О, сделал вещи Он, что лучше Самого,
И позавидовал, что его твари могут больше,
Чем их Творец! какое ж утешенье? Что
Через Него, никак иначе, действовать должны,
И подчиняться: да на что же больше годны?
Сготовил дудку я из полой бузины,
В такую дунешь – плачет словно сойка,
Когда из крыльев вырвешь синее перо:
Так подуди, и птички, что боятся соек,
Слетаются на вражью муку – их ловлю:
Положим, эта дудка хвастаться могла б:
'Поймала птичку я, вот ловкая какая,
Издать подобный крик не смог бы сам творец
Своим огромным ртом – использует меня!'
Ногой я раздавил ее бы: так и Он.
Но коли крепок, почему болеет Он?
Да, вот вопрос! Его задай тому,
Кто знает; кто и Сетебоса выше,
Кто Его сделал, или, может быть, нашел
И победил, погнал, слугою сделал.
Да, может быть покой над головой Его,
Что недоступен, радости не знает, горя –
Ведь это все идет от слабости какой – то.
Попалась перепелка – рад; а если сами
Ловились бы, лишь пожелай – какая радость?
А тот, Покой, захочет – все уже готово!
Захочет – звезды сдвинет с места своего,
Но мысль, заботу он не тратит на дела такие.
На что глядит – изменит; вот беда для тех,
Кого изменит! Зависть Сетебосу,
Что многорук, как будто краб морской:
Он, в страх придя от собственных деяний,
Вверх взглянет – и поймет, что не достичь
Того, владеющего счастьем и покоем;
Поэтому глядит Он вниз, и из презренья
Игрушку – мир творит, реальности в насмешку;
Равнять их – что терновник с виноградом.
Безделица, пустяк, но все – же развлеченье.
Взглянул недавно Он, над книгами увидел
Небрежного и гордого Просперо, острова владыку:
В заботах тот листает книгу со стрелою,
В ней что-то пишет – верно, важные слова;
Ошкурил палку и назвал волшебной;
Для мантии волшебника взял оцелота шкуру,
Всю в пятнах, словно круглые глаза;
Поймал он самку барса, гладкую как крот,
Змею четырехногую: он скажет – та лежит,
Рычит иль, затаив дыханье, смотрит в очи,
И превратил ее в Миранду – мне жену;
Для Ариэля – журавля с огромным клювом,
Велел ходить за рыбой, в клюве приносить;
Еще поймал он неуклюжего морского зверя,
Хромого и подслеповатого, ему разрезал
На пальцах перепонки, обратил в раба,
В пещере поселил, назвавши Калибаном:
Больное сердце, служит и страдает.
Играт вот так, как будто Он – Просперо,
Себя Он фокусами тешит, это точно.
Мамаша говорила так: Покой – творит,
А Сетебос способен только переделать.
Кто слабых сделал, тот Ему дал право
Тех слабых мучить; захотел бы он иного,
Да разве не сумел бы сделать глаз из рога,
Чтоб не царапали шипы, иль череп прочный
Мне сделать, иль суставы укрепить,
Как гоблина доспехи? Тяжелы Его забавы!
Теперь Он – лишь один, он и решает все.
Коль скажешь – ценит то, что выгодно Ему,
Подумай: почему благое любишь? Оттого,
Что не владеешь ты иным. Слепая тварь
Того, кто рыбу принесет под нос, возлюбит;
Имей она глаза – не надо помощи, свободна
В любви и злобе; так и Он глаза имеет.
А также любит Сетебос трудиться,
Напрячь ладони, показать свое уменье, но
Не из любви к тому, что создает.
Всего превыше в мире ценит Он такое:
Дела в порядке, лето безмятежно –
Желаний тогда мало, голод, боль не мучат,
Одно заботит ум и волю: что еще придумать.
Тут делает Он что – нибудь: холмы насыпет,
Обтесывает белый камень тут и там,
И рыбьим зубом знак луны на них скоблит,
Верхушками втыкает в землю несколько дерев,
А сверху Он на все ленивца череп надевает:
(Тот умер сам в лесу – кто б мог его убить?)
Занятие найти – иной нет в деле пользы.
Однажды вмиг развалит все: таков уж Он.
Скажи, что Он ужасен: зри примеры гнева!
Надежды полугода ураган один разрушит.
Меня Он презирает, это чую точно,
Просперо же в фаворе – почему, кто знает?
Но все так обстоит, так понимаю я.
Плетни плетешь ты ползимы, их укрепляешь
Камнями, прутьями чтобы не смели черепахи
Ползти на берег яйца отложить: одна волна –
Почуявши Его стопу на шее, тут пролезет
Как будто змей, широкий высунет язык
И слижет начисто весь труд: мне навредить!
Недавно шаровую молнию я видел (там вон,
Как раз где я пред тем лежал, дремал в тени):
Они обычно искры брызжут – это сила!
Отрой я новую пещеру – из зависти Он может
Все в камень обратить, меня заткнув там камнем.
Его развлечь, остаться здесь? – Что делает Просперо?
Эх, если б Он сказал, что делать! Не захочет!
Забаву эку вымыслил – придумай иль умри!
Никто не должен помереть – здесь всяка тварь
Или летает, иль ныряет, по деревьям лазит;
Он их щадит – за что? Он больше всего рад,
Когда… Когда… ага, они не повторяют трюка!
То повтори, что забавляло прежде – в гневе Он!
Его, не понимая, можно все же обхитрить,
Уж это точно. Сам Он так и поступает:
Щадит Он белку, что не знает страха,
Орех украсть готова прям из пальцев,
А коль поймать хочу – меня кусает сильно;
И ежика щадит, который, все наоборот,
Сжимается, как шар, напуганный до смерти,
Меня увидев: вот два способа Его потешить.
Но что меня всего сильнее бесит,
Так это тварь, считающая, будто в жизни
И завтра будет день, и послезавтра точно,
Уверена до самой сердца глубины:
'Со мной он поступил недавно так,
С другой скотиной обошелся по-иному,
А значит, так и дальше должен'. – Ай ли?
Ну, ты увидишь, умник, что такое 'должен'!
Творит, что хочет, разве не Господь? Вот так.
Считашь, что так дела и будут продолжаться
И все мы будем в страхе ползать перед Ним
Столь долго, как живет Он, силу копит; новых
Миров он не создаст – что мог, уже соделал,
Уж этим не забавится – так мы и ждать не будем;
Ну, разве удивит делами самого Покоя
В один прекрасный день – иль сам Покоем станет,
Как бабочка из куколки: тогда – вот мы,
А вот и Он – и помощи не будет ниоткуда.
Так думашь: вместе с жизнью кончится и боль.
Иначе мамка мнила: будто после смерти
Накажет Он врагов и наградит друзей:
Пустое! Он все зло, что мог, уже содеял,
Следя, чтоб жили в непрерывной боли мы,
И худшую приберегая напоследок, под конец.
А между тем, вот лучший способ гнева избежать:
Счастливым не казаться. Видишь, там две мухи –
Одна на розовых крылах, другая на пурпурных,
Сидят на фрукте сладком: Он убьет обеих.
Теперь гляди – вон черных два жука уныло
Навоз спиной толкают, будто в нем вся жизнь:
Для них он даже уберет соринку, что мешает.
Вот так, пусть и не вполне поняв его дела,
Старается и страждет Калибан несчастный,
Всегда, везде, первей всего завидуя Тому;
Когда обычно пляшет он под ночи мраком,
Днем хнычет, а смеяться – в тень уходит,
И мысли не раскроет, разве что в укрытьи,
Снаружи только ноет да бранится. Он меня
Поймай за речью и спроси: 'О чем кудахчешь?'
Чтоб ублажить Его, себя я палец откушу,
Иль лучшего из трех козлят ему заклаю,
Иль яблок вкусных соберу с деревьев,
Иль гоблину его отдам на зуб скотину,
А сам покуда разожгу огонь и песнь сложу,
Спев: 'Ненавистный, буду слать
Тебе хвалы и прославлять
Твое величие и стать,
С тобою некого сравнять;
Зачем на бедняка глядишь сердито?' –
Надеясь, что раз беды отступают иногда,
Сведу я бородавки или язвы залечить сумею
В тот чудный день, когда Покой поймает
И сгонит Сетебоса, иль скорее Он
От дряхлости заснет, заснет, а может, сдохнет.
[Что, что! На мир завеса пала!
Сверчки умолкли, птицы – в, вот что,
Кружится надо мною его ворон-соглядатай!
Сглупил я, разболтался, как ребенок! Ох!
Пыль разметал свирепый ветер, смерть несется,
Огни небес напали! Вспышка света –
Трещат дерев верхушки – там, и там, и там,
Ударил следом гром! Глупец, над кем смеялся!
Смотри! Лежит он, славит Сетебоса!
Губу зубами закусил, бедняжка, только лишь
Пусти Ты эту перепелку, есть не вздумай
Сей месяц Ты кусочек мяса, что спасенья ищет!]