К нам вскочил Токай на стол,
Кастелян у гномов, право,
Мал, но и ловок и тяжел,
Оружие нацеплено браво;
На север, на юг глаза скосил,
Вызов засухе протрубил,
Нахлобучил шляпу с пером для задора,
Пальцем рыжий ус крутнул,
Сдвинул со звоном медные шпоры,
Туже будский кушак стянул,
И нагло – за пояс всех бы заткнул –
Плечо сгорбатил, знай-де, приятель,
Ему ли бояться, да этакой шатьи ль –
И так, эфес отважно сверкает,
И правой рукой он бок подпирает,
Малютка герр Аусбрух выступает.
Все дыханье цветущего лета - одна пчела -
Чудеса и богатсва мира - один алмаз -
Жемчуга сердце - сиянье и тени волн -
Истина ярче алмаза, искренность чище чем жемчуг -
Все это вместе и многое сверх того
В твое поцелуе, женщина.
Все кончено: о, горше нет свиданья,
Когда впервые слышишь!
Несносно с ночью воробьев прощанье
Под стрехой твоей крыши!
На винограде опушились почки,
Сегодня я заметил.
Еще лишь день – и заблестят листочки…
– Как пепел сер и светел!
И завтра будет встреча, дорогая?
Могу пожать я руку?
Друзья мы… это дружба лишь простая –
Что ж, принимаю муку:
За каждый взгляд, блестящий словно грозы,
– Как сердце бьется сильно!
За голос смелый, звонкий на морозе,
– Забыть душа бессильна!
Скажу я то, что в дружбе допустимо,
Или немного больше,
Минуту рядом, коль проходишь мимо –
Или немного дольше!
Конец. И горько лишь заранее,
Уляжется потом?
Вот на ночь воробья прощанье
На крыше, под коньком!
И на лозе пушисты почки,
Сегодня я мимо шел;
Лишь день – и лопнут оболочки,
И посереет ствол.
Так завтра встретимся так же, подруга,
Дашь руку мне твою?
Друзья мы только; больше другу
Остается, чем отдаю.
И хотя твой блестящий черный взгляд
Мое сердце не позабыло,
Твой голос, весну зовущий назад,
Душа навек сохранила, –
Но скажу лишь то, что сказали б друзья,
Или самую малость больше;
Точно всякий, пожму тебе руку я,
Или только чуть-чуть дольше.
Страх смерти? – горло душит горький дым,
Лицо обмерзло вмиг,
Так снегом извещен и ветром ледяным,
Что места я достиг.
Здесь ночь сильна, и верховодит шторм,
И, сей страны жилец,
Стал Древний Враг[28] в чреде ужасных форм,
Но устоит храбрец:
Вершина здесь, и путь отсюда – вниз,
Барьер последний пал,
Но вечной быть борьбе за высший приз,
Ее растет накал.
Я был бойцом, и – мне ли отступать,
Сведем последний счет!
Не смерти наложить отступника печать,
И я иду вперед.
Вкус боя я ценю; то – прадедов черта,
Героев древних дней.
Удар держать, в срок оплатить счета
Страданий и смертей!
Для храброго стать может зло добром,
Минуте тьмы – конец,
Враг замолчит, и бури стихнет гром;
Глупец, подлец и лжец
Изменятся, жизнь возлюбив в тиши,
Зажжется свет, чтоб смог
Тебя обнять я вновь, душа моей души! –
И сохрани всех Бог!
Здесь много бюстов – на десятки счет,
Полувождей и четверть-императоров черед:
Венки лавровые и плеши посреди,
Кольчуги с узколобою Горгоной на груди.
Вот детский лик средь них, потешно – одинок,
В ребенка волосах фиалковый венок,
Как будто тяжесть лавров он снести не мог.
Читаем: 'Протия правленье увенчало
Империи хранимой славное начало.
Рожден в Византия порфировых дворцах,
Могучий, гордый, правил в пеленах;
Малейший вздох его груди звучал подобно грому
В пространствах сумрачных Империи огромной;
Едва разнесся слух, что он пропал –
Провинции накрыл восстаний вал;
Но был он вынесен победно на балкон,
Чтоб видела страна, покой был возвращен.
Цвет гвардии пред ним навытяжку стоял:
Кому махнет рукой – тот будет генерал.
Он рос и хорошел день ото дня,
Сложеньем, ростом, свежестью пленял,
И греческие скульпторы, взирая на него,
В восторге обрели лет древних мастерство;
И мудрецы уже трудились, собирая
Все виды знания, в том пухлый оформляя;
Художники сошлись держать совет большой –
Как выразить одним мазком, одной чертой
Искусство все: пусть, как цветущий сад,
Он будет щедрым в выдаче наград:
Нам кажется, любой, кто б ни взошел на трон,
Красой, и мудростью, и силой наделен;
Мир в буквы имени его влюблен, целует след'.
Стой! Пропустил страницу? Но отличий нет,
Лишь имя новое. Хронист ведет рассказ,
Как в тот же год, в такой-то день и час,
Ян Паннонийский, широко известный
Ублюдок кузнеца, тот, что рукой железной
Империю от жребия на время смог спасти –
О власти возмечтав, корону сжал в персти
И шесть лет проносил. (Им были сметены
С нас диких гуннов руки); но потом сыны
В вино ему подлили что-то – о, набита колея,
Вновь смена власти. Но постой! 'Пусть не уверен я,
Но (вставил комментатор), ничего не скрыв,
Все слухи приведу: остался Протий жив,
Ян отпустил его. И северной страной,
При варварском дворе привечен он; слугой,
Затем учителем детей он был, а возмужав,
Командовал псарями; несомненно, прав
Я, полагая, что трактат 'О гончих псах'
Им сочинен. Пусть текст исчез в веках,
Но в каталогах значится. Потомок древней расы
Во Фракии (то слух) монахом в черной рясе
Почил. Ну, говоря иначе, старости достиг.
А вот и Яна Кузнеца глава. Суровый лик,
Медвежья челюсть; хмурый взор хранит навек
Гранит. Се – узурпатор трона. Что за человек!
Сначала я подумал, что он лжет,
Седой калека, хитрый щуря глаз,
Глядел он – на меня насторожась,
Как ложь приму я. Был не в силах рот
Скривившийся усмешки скрыть, что вот
Еще обману жертва поддалась.
Не для того ль стоит он здесь с клюкой,
Чтоб совращать заблудших? Чтоб ловить
Доверчивых, решившихся спросить
Дорогу? Смех раздался б гробовой,
И он в пыли дорожной вслед за мной,
Мне стал бы эпитафию чертить.
Когда б свернул я, выполнив совет,
На путь зловещий, где, всего верней,
Скрывался Черный замок. Но в своей
Покорности свернул туда я. Свет
Надежды меркнет, гордости уж нет.
Любой конец, но только поскорей.
Так много лет я в поисках бродил,
Так много стран пришлось мне обойти,
Надежда так померкла, что почти
Я сердца своего не осудил,
Когда в нем счастья трепет ощутил,
Что неуспех – конец всему пути.
Так часто мертвым кажется больной,
Но жив еще. Прощанием глухим
Возникнув, смолкнет плач друзей над ним.
И слышит он – живые меж собой
Твердят: 'скончался' – 'свежестью ночной
Поди вздохни' – 'удар непоправим'.
Затем, найдется ль место, говорят,
Среди могил семейных, как пышней
Похоронить, в какой из ближних дней.
Обсудят банты, шарфы, весь обряд.
А тот все слышит, и ему назад
Вернуться страшно в круг таких друзей.
И я – блуждать так долго мне пришлось,
Так часто мне сулили неуспех,
Так значился всегда я в списке тех,
Кто рыцарский обет свой произнес
Увидеть Черный замок, что вопрос, –
Не лучше ль уж погибнуть без помех.
Спокойно, безнадежно, где старик
Мне указал с дороги вглубь свернуть,
Там и свернул я. День светлел чуть-чуть.
И мрачно стало к ночи. Но на миг
Багровым оком дымку луч проник –
На то, как схватит степь меня, взглянуть.
И точно, сделав несколько шагов,
Я обернулся, чтобы след найти
Пройденного, надежного пути.
Но сзади было пусто. До краев
Один степной, сереющий покров.
Вперед, мне больше некуда идти.
И я пошел. Бесплодный, гнусный край,
Печальнее я места не встречал. Цветы? –
Еще б я кедров здесь искал!
Но без помех бурьян и молочай
Обильный приносили урожай.
Здесь колос редкой бы находкой стал.
Но нет, нужда с бесплодием кругом
Слились в одно. 'Смотри на этот вид,
Иль нет, – Природа, мнилось, говорит, –
Я здесь бессильна. Разве что огнем
Здесь судный день очистит каждый ком
И узников моих освободит'.
Чертополоха рослые кусты
Обиты – это зависть низких трав.
Лопух шершавый порван и дыряв
До полной безнадежности найти
Побег зеленый. Видно, здесь скоты
Прошли, по-скотски жизни оборвав.
Трава – как волос скудный и сухой
На коже прокаженных. Из земли
Торчат кровавой поросли стебли.
И конь недвижный, тощий и слепой,
С конюшни чертом выгнанный долой,
Стоит, в оцепенении, вдали.
Живой? – сойти за мертвого он мог.
На бурой гриве – ржавчины налет.
Ослепший… шею вытянув вперед,
Он был смешон, ужасен и убог…
О, как мою он ненависть разжег,
И кару, знать, за дело он несет.
Тогда я в память заглянул свою.
Как ждет вина пред битвою солдат,
Так жаждал я на счастие, назад,
Хоть раз взглянуть, чтоб выдержать в бою.
Завет бойца – 'обдумай и воюй'.
Один лишь взгляд – и все пойдет на лад.
Но не моею памятью помочь.
Вот Кудберт милый… золото кудрей…
Лица румянец, вот руки моей
Коснулся словно, держит он, точь-в-точь
Как прежде… Ах, одна позора ночь,
И гаснет пламя, холод вновь сильней.
Вот Джайльс встает в сознании моем.
Вот, в рыцари впервые посвящен,
Клянется он, что честь ему закон.
Но фу! Какой пергамент палачом
На грудь ему приколот? Что кругом
Кричат друзья? – Изменник, проклят он!
Нет, лучше настоящая пора,
Чем эта быль. И я иду опять.
Все пусто. Тишь. Что вздумает послать
Навстречу ночь – сову ль, нетопыря?
Но что-то вдруг во мраке пустыря
Возникнуло, чтоб мысль мою прервать.
Подкравшись незаметно, словно змей,
Внезапно мне прорезал путь поток,
Он не был мрачно-медленным, он мог,
Бурля и пенясь, омывать скорей
Копыта раскаленные чертей,
Так в нем клубился пены каждый клок.
Он мелок, но зловреден. Вдоль воды
Склонялись ольхи. В злой водоворот
Стремились ивы, головой вперед, –
Самоубийц отчаянных ряды.
О, то поток довел их до беды!
И равнодушно мимо он течет.
Я вброд пошел. О, как велик был страх,
Что вдруг ступлю на трупа я оскал,
Копьем ища свой путь, я ощущал,
Как вязнет, словно в чьих-то волосах,
Чуть крысу я копьем задел – в ушах,
Казалось, крик ребенка прозвучал.
Теперь уж путь не будет так суров.
Но нет, надежда снова неверна.
Кто здесь топтался? Кем велась война?
Чьей битвой стоптан почвенный покров?
Жаб в луже с ядом? Диких ли котов,
Чья клетка докрасна раскалена?
Так в адский круг был замкнут их порыв.
Среди равнины гладкой, что бойцов
Сюда влекло? Отсюда нет следов…
Сюда их нет… безумие внушив,
То сделал яд. Так турок рад, стравив
Евреев и христьян, своих рабов.
Что дальше там? Не колесо ль торчит?
Нет, то скорей трепало, чьи клыки
Тела людские рвали на клочки,
Как шелковую пряжу. То на вид
Орудье пытки. Брошено ль лежит?
Иль ждут точила ржавые клинки?
А вот участок гиблый. Прежний лес
Сменился здесь болотом. Болотняк
Стал пустырем. Безумец, верно, так
Вещь смастерив, – испортив, интерес
Теряет к ней и прочь уходит. Здесь
С песком смешались щебень, грязь и шлак.
То прыщиком, то ярким пупырем
Пестрит земля. Бесплодный каждый склон,
Как будто гноем, мохом изъязвлен…
И дуб стоит. Разбит параличом,
Разинутою щелью, словно ртом,
Взывая к смерти, умирает он.
А цель все так же скрыта, как была.
Все пусто. Вечереет. И никак
Путь не намечен дальше. Но сквозь мрак
Возникла птица – вестник духа зла –
Драконовыми перьями крыла
Меня коснулась, – вот он, жданный знак.
Тут поднятому взгляду моему
Открылось, что равнины прежней гладь
Замкнули горы, если так назвать
Громад и глыб бесформенную тьму.
И как я им попался – не пойму,
Но не легко уйти мне будет вспять.
И понимать я начал – в этот круг
Лишь колдовством сумел я забрести,
Как в страшном сне. Нет далее пути.
И я сдаюсь. Но в это время звук
Раздался вслед за мною, словно люк
Захлопнулся. Я, значит, взаперти.
И сразу вдруг узнал я все кругом:
Как два быка, направо пара скал
Сплелась рогами в битве. Слева встал
Утес облезлый. О, каким глупцом
Я выглядел в безумии своем,
Когда своей же цели не узнал.
Не Черного ли замка то массив,
Слеп, как безумца сердце, там лежит,
Округлый, низкий? В целом свете вид
Такой один. Так бури дух, игрив,
Тогда лишь моряку покажет риф,
Когда корабль надломленный трещит.
Как не увидеть было? Ведь назад
Нарочно день огнем сверкнул в прорыв:
Охотники-утесы, положив
В ладони подбородки, вкруг лежат
И как за дичью загнанной следят:
'Пора кончать, кинжал в нее вонзив'.
Как не услышать? Звон врывался в слух,
И все гремело множеством имен.
Как тот был смел, как этот был силен,
Удачлив тот, но все, за другом друг,
Увы, увы, погибли. Вот вокруг
На миг поднялся гул былых времен
И встали все, чтоб жребий видеть мой,
Замкнувши рамой пламенною дол.
Я всех в огне на скалах перечел,
Я всех узнал, но твердою рукой
Я поднял рог и вызов бросил свой:
'Роланд до Замка черного дошел'.
Мой ты слышала привет
В ночь безлунную вчера;
Не было тогда планет
Средь небесного шатра;
Тусклы были жизнь и свет.
Светлячок не проблестел,
Огоньки его мертвы,
И сверчок как онемел,
Нет и выкликов совы, –
Песнь звучит; то я запел.
И земля, глотая крик,
Корчится во сне от мук;
В небесах, мелькнув на миг,
Молния! – и дождик вдруг,
Точно кровь, сквозь свод проник.
Я словами в этот час
Все, что мог, тебе открыл!
Песня силой поднялась;
Песня выбилась из сил –
Лютня кончила рассказ.
Так всю ночь; стал сер восход,
Побелел болиголов.
Скоро новый день придет;
От его тугих часов
Скрылся я, он не найдет.
Что ж тебе мои слова,
Песнь моя, могли шепнуть?
Это ль: 'Если жизнь едва
Держится еще за путь,
Тот, где падал свет сперва, –
На пути том друг мне есть,
Что от бед меня хранит.
Рад он ночь за день почесть,
Терпеливо сторожит,
Ставит это в долг и честь'.
Только б не (боязнь гнетет):
'Значит, может хуже стать!
Жизнь двойная наша гнет,
Но чем эту песнь слыхать,
Лучше Бог пусть проклянет!
Если мрак ночной настал,
Ни луны и ни планет,
Даже луг не проблистал,
И лишь, молнии вослед,
Ливень шлет последний шквал,
Если мрет светляк в кусте,
И в удушливую ночь
Сад умолкнет в темноте, –
Может эта песнь помочь,
Давши образ пустоте?
Или муки сила в том,
Что сама целить сулит?
Смерть, – так и она с трудом?
Юность кончится – стоит
Образ твой перед концом'.
И на вилле ни огня,
Окон зол и заперт взор!
Сад траву укрыл, где я
Стал, – как скрежетал забор
Пастью, выпустив меня!
Шпоры, седло, на коня – и вперед!
Замок спасения скорого ждет.
Раньше, чем солнце помчится в полет –
(Хор)
'Шпоры, седло, на коня – и вперед!'
Сонных предместий мелькает черед,
Ранний прохожий рукою махнет:
'Рыцарю слава, что песню поет –
(Хор)
Шпоры, седло, на коня – и вперед!'
Лосем, что гончими взят в оборот,
Замок Брансепит средь войска встает.
Тупоголовый[12] вождь сдаться зовет:
(Хор)
'Ну-ка, в седло, на коня – и вперед!'
Трусам Гертруда моя в укорот
Смехом ответит: 'Нет, так не пойдет!
Лучше нам выйти в нежданный налет!
(Хор)
Шпоры, седло, на коня – и вперед!'
Год добрался до весны,
День дозрел до утра.
Травы влажны от росы -
Капли перламутра.
На колючие кусты
Льются трели сладки.
Бог взирает с высоты -
В мире всё в порядке.
О Галуппи, Бальдассаро, очень горестно узнать!
Но чтоб не понять вас, нужно слух и зренье потерять;
И хотя я вас и понял, очень грустно понимать.
Ваша музыка приходит, – что же вы в ней принесли?
Что в Венеции торговцы жили точно короли,
Где Сан-Марко стал, где дожи море звать женой могли?
Да, там вместо улиц море, и над ним дугою стал
Шейлоков тот мост с домами, где справляют карнавал.
Англии не покидал я, но как будто все видал.
Молодежь там веселилась – море теплое и май?
Бал с полуночи, а утром: 'Музыка, еще играй!'?
Да уславливались: – 'Завтра будет то же, так и знай!'?
Дамы были вот такие: круглы щеки, красен рот,
Личико ее на шее колокольчиком цветет
Над великолепной грудью, что склонить чело зовет?
Так любезно было, право: оборвать им речь не жаль,
Он поигрывает шпагой, а она теребит шаль,
Вы ж играете токкаты, и торжествен ваш рояль!
Эти жалобные терцы слышали они от вас?
Говорили эти паузы, разрешенья: 'Смерти час!'?
Септимы жалели: 'Или жизнь еще цветет для нас?'
'Счастлив был ты?' – 'Да'. – 'Еще ты счастлив?' –
'Да. Ты разве нет?'
'Поцелуй!' – 'А на мильонном оборвать – был мой совет?'
Настоянье доминанты требует себе ответ!
И октава отвечает. Хвалят вас, благодарят:
'Вот Галуппи! Вот так звуки! Может он на всякий лад!
Если мастер заиграет, я всегда замолкнуть рад!'
А потом вас покидали для веселий. А в свой день –
Доблесть, что гроша не стоит, жизнь, что кончилась
как тень, –
Смерть туда их уводила, где бессолнечная сень.
Но когда сажусь подумать, как на верный путь ступил,
Торжествую над природой, что секрет ее открыл,
Холод ваших нот приходит – и лишаюсь всяких сил.
Да, вы как сверчок загробный там, где дом сгорел дотла.
'Прах и пепел! Все Венеция расточила, чем жила.
Правда, что душа бессмертна… если здесь душа была.
Ваша, например; вы физик, изучили путь планет,
Вы любитель-математик; душу манит знанья свет.
Мотыльки боятся смерти, вы же не умрете, – нет!
А Венеция лишь цветеньем оказалась хороша.
Жатва вся ее – земная: смехом радости дыша,
Кончили они лобзанье, – уцелела ли душа?
Прах и пепел!' – вы твердите, и неотвратим удар.
Дамы милые, что с ними, и куда исчез пожар
Их кудрей над пышной грудью? Зябну, чувствую, что стар.
Где мне быть в эту осень – я твердо знаю:
Холодает. Длинней и темней вечера.
Краски блекнут твои, о душа, звуки тают,
Многогласие немо твое. Пора!
Твой ноябрь наступает.
У огня отыщусь я. И, ясно без слов,
С древней книгой, где мудрость веков хранится.
Ветер хлопает ставней, звенит засов,
Я листаю, листаю страницы.
Только проза теперь. Никаких стихов!
За дверями я детский шепот ловлю.
«Здесь он, здесь. Углубился в Греков.
Можем мы убежать (я молчу, терплю),
Там в леске, у ручья, где полно орехов,
Мачту вырежем кораблю!»
О, конечно, вы правы, мои друзья,
Я читаю, затерян в таинственном мире.
В лабиринте сознания странствую я,
Ответвленья то уже, то шире, –
Где дорога моя?
Как в орешнике, тесно в грядущем. Стою.
Не пробраться. Где больше простора?
Кто-то манит меня. Я тебя узнаю.
Мы идем очень быстро. И скоро
Попадаем в Италию, юность свою.
Я держу твою руку. Знакома она,
Ей послушен, куда ни влекла бы!
О Италия! Девушка ты, никому не жена,
Пусть толпятся соседи – надежды их слабы.
В их груди ты огнем зажжена!
Мы руины часовни проходим опять,
Выше путь нас ведет по ущелью.
Погляди, деревушка? Никак не понять.
Или мельница кем-то поставлена с целью
Лишь тоску средь безлюдья унять?
Вот еще поворот – и мы в центре вещей.
Обступил нас обоих темнеющий бор.
О, как вьется, блестит меж камней и корней
Эта струйка воды! Вниз обрушившись с гор,
Превратился поток в ручей!
Вон внизу озерко. Не его ль он питает?
Видишь белое пятнышко рядом? То Пелла.
А вечерние Альпы над нами сияют,
Погляди-ка наверх, как вершины их смело,
Пики выставив, небо встречают!
Под отвесной скалою тропинка бежит,
И к скале ее цепь валунов прижимает.
Видишь гладкий валун, что отдельно стоит?
Как лишайник цвета мотылька повторяет!
Саблей папоротник бьет гранит.
Сколько смысла и чувства в раскраске ковра
Этих горных цветов. Все каштаны упали
И соплодьями по три колючих шара
На тропинке лежат. И орехам в начале
Ноября уже падать пора.
Вон по золоту наискось, слева направо
Перечеркнут листок, словно герб или щит,
Полосою, алеющей ярко-кроваво.
На иголочках мха он тихонько лежит
(Виден издали, красный на ржавом),
Близ грибов, что вчера под вечернею мглой
Тайно выросли тут. Нет, с утра, спозаранок
Плоть набухла их мякотью. Глянь, бахромой
И чешуйками ножки укрыв, сто поганок
Круг волшебный раскинули свой!
Вот часовня – почти у подножья хребта,
Что берет поворот здесь к далеким вершинам.
Рядом пруд. Под единственной аркой моста
Застоялась вода. Видишь, танцем над тиной
Комариная тьма занята.
И часовня и мост из похожих камней
Темно-серой породы, тяжелых и влажных.
Вот стена. В неширокой канаве под ней
Отмокает пенька. Посмотри, как отважно
Плющ ползет среди узких щелей!
Это бедное место. Священник приходит
Только к праздничным службам, и то не всегда.
Ровно дюжина жителей будет в приходе –
Все из редких окрестных домов. И сюда
Их двенадцать тропинок приводят:
Та идет от сарая для сушки пеньки,
Поднялась эта снизу от кузницы старой,
Та спустилась со скал, где раскинул силки
Птицелов. Та пришла от далеких амбаров,
Где орехи хранят лесники.
Притязает на что-то лишь старый фасад –
Частью фрески, подобной луне на ущербе.
И, как принято было столетья назад,
То Креститель в пустыне. Бедняга, он терпит
Здесь и холод, и дождик, и град.
Козырек наверху, как положено, есть.
Не виновен строитель в страданьях Предтечи.
Где резной барельеф, можно цифры прочесть –
Архитектором год завершенья отмечен:
Предпоследняя – вроде бы – шесть!
И весь день напролет сладкозвучное что-то
Тихо птица поет… Заблудившись случайно,
Пьет овца из пруда. Мир охвачен дремотой.
Были, верно, и здесь преступленья и тайны, –
Только это не наша забота.
О, отрада моя! Ты – моя Леонора.
Это сердце – мое, эти очи – мои.
С кем еще я отважусь зайти в эти горы, –
Людям страшно вернуться в ушедшие дни,
И седеют они слишком скоро!
Та тропинка ведет на утес. И на нем
Встанет юность, достигнув своей высоты.
Снизу старость грозит. Но нам все нипочем!
Все не страшно, пока, не заметив черты,
В пустоту мы с тобой не шагнем!
Юность там, позади… Ты сидишь у огня.
Как? Смотреть мне не нужно. Конечно, я знаю:
Верно, книгу читаешь, молчанье храня.
Лоб высокий подперла рукой. И, читая,
Видишь то же, что вижу и я.
Я задумаюсь. Мысли мои прочитав,
Отвечаешь им, рифмы быстрей и точней.
Спросишь ты – и, прекрасную плоть пронизав,
К свету выйдет душа твоя. Сразу же к ней
И моя полетела стремглав!
О, не правда ль – с тобою мы счастливы ныне.
Мы прошли по дороге, за юностью вслед,
Мы не думали вовсе, что молодость минет
И покажется после с высот новых лет
По сравнению с ними пустыней!
О родная, ты видишь, к чему все идет.
Две души, две туманности вместе сольются.
Тонет каждая в каждой. Скала пусть встает
На дороге двух рек. Знай, их волны пробьются
И единый поток потечет!
Что же ждет за пределами мира земного
Душу общую? В нерукотворном дому
Ей, единой, великое явится Слово.
Небо рухнет на землю. Но Слову тому
Предначертано сделать все новым!
Мысль пришла к тебе – тотчас моя уж она.
Сердце шепчется с сердцем так ясно порой.
Но душа твоя в тонкостях искушена
Много больше моей. Помоги мне. Открой,
Что скрывает небес глубина!
Кто б тогда предсказал нам то чудо, что будет?
Просто к счастью тянулись. Его одного,
Столь обычного, жаждали. Кто нас осудит, –
Мы с тобою стремились к тому, без чего
Очень редко обходятся люди.
Что ж, давай возвратимся к истоку вдвоем.
Все забудем затем, чтобы вспомнить все вновь.
Разбосаем мы четки жемчужным дождем,
С новой силой почувствуем нашу любовь
И разбросанное соберем!
Что сказал я? Ах да – все поет и поет
Птица тихо и сладостно целые дни.
Ровно в полдень умолкнет, заметив полет
Пары ястребов. Крылья расправят они –
Всем полоскам устрой пересчет!
А за полднем, нет, к вечеру – так чуть точнее –
Вырастает огромной стеной тишина.
Сколько нового, тайного скрыто за нею.
Тайны рвутся наружу. Ты слышишь – стена
Прогибается все сильнее!
Мы бродили по этим безмолвным дорогам
То раздельно, то под руку. Тихо с тобой
Я все вел разговор. И пока понемногу
Шел он, сердце мое к речи рвалось другой,
Но удерживал сердце я строго!
Замолчав на мосту, всю часовню кругом
Обошли мы, вздохнув об испорченной фреске.
Вот бы нашим двум душам когда-то потом
Обрести здесь приют. Как беззвучно. Ни плеска.
Лишь звенят комары над прудом.
Вот окошко с решеткой. Что там, интересно?
На скамейку привстав, разглядим без труда
Крест, алтарь. Без даров – по причине известной
Вдруг зайдет мимоходом бродяга сюда,
Не боящийся молний небесных.
Весь алтарь осмотрели мы, пусто на нем.
Оглядели и портик и ржавую дверь.
Дату видели. Жалко, что смыло дождем
Половину Крестителя. Что же теперь?
В путь обратный? Ах, нет – подождем!
Как безмерно мгновение в сладостный час!
Лес умолк. Вдалеке где-то плещет вода.
Нежный сумрак окутал все. Запад погас.
Все темнее, темнее. Гляди-ка – звезда.
Загорелась и смотрит на нас.
Ни души. Только тьма все ведет наступленье.
Мы молчали, и каждый наверное знал,
Что все звуки, все схватки меж светом и тенью
Служат только затем, чтобы он удержал
Нарастающее волненье.
Вот еще чуть вперед, и – о, как это много!
Чуть назад – и какие миры исчезают!
Лишний шаг – и какая для счастья подмога.
Слышишь, кровь свои лучшие такты играет.
В том порука – вся наша дорога!
Пожелай – и тончайшая встанет преграда
(Хоть вполне ощутимая) перед тобой,
Мы беседуем просто и видим отраду
В разговоре друзей. Как, и только? Постой,
Не влюбленные ль мы? О, не надо!
Встань пред лучшим своим, никуда не спеша.
Можно кроны терзать урагану весною,
Но теперь лес недвижен – застыла душа
В час печальный, глубокой осенней порою,
Над последним листом чуть дыша!
Для того, чтоб чуть большее приобрести
И любовника выиграть, друга утратив,
Можно смело все кроны в лесу отрясти.
Листьев много весною – природа заплатит.
Но последний – в особой чести!
Пусть он сам оторвется и, ветром осенним
Увлекаем, свободно парит в вышине.
Пусть кружится, пусть, только закончив круженье,
Навсегда ляжет в сердце твоем в тишине…
Но, волнуясь, ты ждешь продолженья!
О глаза твои темные! Нет с ними сладу.
Эти волосы черные, взору под стать!
И какого за них испугаюсь я ада!
И не страшно бороться, легко умирать
Лишь в надежде подобной награды!
Ты могла б отвернуться, чтоб все оценить,
Чтоб подумать: все сразу решить или прежде
Чуть помедлить, еще эту пытку продлить,
Погрузить ли в отчаянье, дать ли надежду
Или тотчас же все прекратить.
Но ты сердце свое мне открыла легко.
Взглядом радость вдохнула в сосуд мой скудельный.
Ах, коль двое вблизи, как бы ни велико
Было счастье, но все же – их души раздельны.
Быть лишь рядом – то так далеко.
А еще через миг мановеньем руки,
Нам неведомой, ночь опустилась над лесом.
Но мы знали – уже мы с тобою близки.
Наши жизни слились. Разорвалась завеса.
Мы едины, всему вопреки.
Это лес нам помог, вдруг проснувшийся, чтобы
Волшебством нас навеки с тобою связать.
Это чарам его покорились мы оба.
И как только свершилось все, тотчас опять
Еще крепче уснули чащобы.
Мы ведомы в сем мире. Все то, что мы знаем,
Все, что видим и чувствуем, – лишь переход
К осознанию Промысла. Мы прозреваем,
И душа нам приносит задуманный плод.
Миг – и он о себе объявляет!
Чем бы ни был тот плод, но он силу Устава
Получает, навечно нам в спутники дан.
Ах, как каждый из нас, Провиденью в забаву,
Тщится выдумать миру свой собственный план,
К миллиону забытых вдобавок!
Путь мой назван, его уже не изменить.
Все открылось, таившееся в глубине.
Жизнь без смысла на этом пора завершить.
Знаю точно, что в мире положено мне:
Я рожден, чтоб тебя полюбить!
И смотреть на тебя: ты сидишь у огня,
Ты над книгой задумалась. О, как я знаю
Эту позу твою. Ты, молчанье храня,
Лоб высокий подперла рукою. Читая,
Ты прошла тот же путь, что и я!
На земле все замышленное для меня
Получилось. И замысла нет совершенней.
И его хорошенько обдумаю я
В тихом доме, угрюмой порою осенней,
Как уж сказано мной: у огня.
Вдаль по морям флотилия шла,
Носы направив к дальним берегам,
Под стать и ветру и волнам
Оснащена была:
Суда обшиты бычьей кожей –
Смолой пропитанной одежей,
Из бревен грубых корпус сбит,
Хоть неказист и груб на вид –
Но под палаткою парчовой,
Из прочной ткани и богатой,
На каждой палубе кедровый,
Распространяя ароматы,
Ларь возвышался, груз скрывая;
От ливней спрятан был надежно,
И защищен от брызг соленых,
От ночи взоров удивленных,
И ни луны дурманный свет,
Ни звезд холодных злая стая,
Пурпур палатки созерцая,
Наш не могли понять секрет.
С зарею, веселы и рады,
Мы весла брали, поднимали паруса,
Когда же вечер шлет прохладу,
И ночи вздох наполнит небеса,
Пройденный путь бывал для нас отрадой,
Веселые звенели голоса,
Мы пели, будто на земле недвижной и зеленой,
И, паруса отдав ветрам во власть,
Надежно закрепив рули,
Под блеском звезд мы спали всласть,
Далеко от родной земли.
Лежали все вокруг палаток,
Из них же дым струился, сладок,
Звучала музыка и – временами – свет
Прекрасный озарял все корабли.
Кружились звезды, уходила тьма,
На мачтах поднималась кутерьма,
Вперед стихия нас несла сама!
Вот, наконец – земля! – чуть-чуть
Видна меж небом и водой.
Нам капитан: 'Еще опасен путь,
Вон буруны, – вниманье, рулевой!'
Но море позади, желаем мы прильнуть
Чрез много дней к груди земной!
Утес, но прочен и высок.
Так доски прочь – настал наш срок!
Парча летит над головой –
Над каждым судном идол восстает!
В восторге гимны мы поем,
Суда в лагуну мы ведем
Со славою и торжеством.
Сто статуй мраморных сверкают белизной!
Для каждой мы особый строим храм,
Обводим прочной каменной стеной.
Труд удалось окончить нам
К закату; сели на песок сырой,
Чтоб гимн воспеть своим делам!
Но вдруг! Вокруг веселье, крик
Донесся сквозь туман,
И плот причалил в тот же миг
С толпой островитян.
'На наши острова! – тут слышим мы, –
Что на воде, как тучки спят,
Гостеприимен храмов круг,
Оливы вас листвой манят –
Там место идолам!' – И тут очнулись мы,
И трезвый вкруг себя бросаем взгляд:
Теперь увидели – да поздно –
Каким пустым, унылым, грозным
Смотрелся груз принявший островок!
Воззвали все: 'По кораблям!
Навеки оставаться тут
Дарам; великий кончен труд,
Мы выполнили давний свой зарок!
Восторг не омрачить!' – так закричали мы.
Над нами высь, и я в ночи
Сквозь горний свод гляжу туда;
Ни солнце, ни луны лучи
Мне не преграда; никогда
Мой взор не отвлечет звезда,
Затем что к Богу я стремлюсь,
Затем что к Богу – этот путь,
Затем что духом я томлюсь –
Будь эта слава иль не будь,
Я упаду к Нему на грудь.
Я, как всегда, лежу без сна,
Его улыбкой озарен;
До всех светил, еще когда
Воздвигнут не был небосклон,
Во мне дитя замыслил Он.
Он жить назначил мне вовек,
Все в жизни вплоть до пустяка
Предначертав; да, Он предрек,
Что ляжет так моя рука,
Пред тем, как начались века.
И, этой жизни дав исток,
Укоренив, велел расти
Навек безвинным, как цветок,
Что может вянуть иль цвести,
Не зная своего пути,
Чтоб мысли, речи и дела
В Нем множили любовь ко мне,-
К душе, что создана была,
Чтоб что-то Он обрел вовне,
Ему врученное вполне.
Да, да, коль древо ждет расцвет,
Ему не повредит сорняк!
Когда б – Господь мне дал обет –
От всех грехов вкусил я, как
Вкушают ядовитый злак,
Вся скверна силой естества
В блаженство б обратилась вмиг:
Но гибнет сорная трава,
Чей лист под росами поник,
Коль он для этого возник.
Когда вкушаю я покой
Средь нескончаемых отрад,
Я вижу – огненной рекой,
Лишь стоит долу кинуть взгляд,
Сонм тех злосчастных кружит ад,
Кто жаждал, чтоб их жизнь была
Чиста, как дым от алтаря,
Чтоб Бог избавил их от зла,
Пусть к ним любовью не горя;
И все труды пропали зря.
Мудрец, священник и аскет,
Монах, монахиня – без сил;
Спасенья мученику нет,
И Бог ребенка осудил
До сотворения светил!
Но – как бы смел я вознести
Ему хвалу, когда бы мог
Постичь безвестные пути
И, за любовь внеся оброк,
Войти в заоблачный чертог?
Дождь на закате начал лить,
И ветер воющий взыграл,
Он пруд старался разозлить
И вязы долу преклонял,
И я, в отчаяньи, внимал.
Как вдруг Порфирия порог
Переступила тихо мой.
Став на колени, огонек
Зажгла в печи моей пустой
И вызвала тепло и свой
Плащ мокрый поспешила снять,
Шарф, шляпу сбросила она,
И влажных кос упала прядь,
И, рядом сев со мной, меня
Она окликнула, но я
Молчал. Тогда она, обвив
Свой нежный стан моей рукой,
Плечо открыла и, склонив
Меня на грудь к себе щекой,
Все скрыла желтою косой,
И мне шептала, что меня
Так любит. Но любви своей
Не вырвет, слабая, она
Из суеты мирских цепей,
Чтоб безраздельно стать моей.
Но пир веселый удержать
Ее не смог, – так дорог тот,
Чья бледность скорбная – печать
Любви напрасной к ней, и вот
В дождь, в вихрь ко мне она идет.
Забилось сердце у меня:
Так наконец-то я узнал,
Что любит пламенно она.
Но сердца стук я удержал
И сам с собою рассуждал:
Сейчас моя она, моя,
Прекрасна в чистоте своей,
И что мне делать – понял я, –
Из желтых жгут скрутил кудрей,
Обвил вкруг шеи трижды ей,
И задушил. Я убежден,
Что ей не больно было, нет.
И нежно, как пчела бутон,
Я веки ей раскрыл. В ответ
Глаз синих засмеялся свет.
Ослабил косу я слегка, –
Под поцелуем вновь зажглась
Румянцем нежная щека.
Я посадил ее. Склонясь
Ко мне на грудь на этот раз,
Головка нежная легла,
Навек счастливая своей
Мечты свершением. Ушла
Она от суетных цепей,
И я, любовь ее, при ней.
Любовь Порфирии. Мечты
Твои вот так исполнил рок.
И мы сидели, я и ты,
Всю ночь не двигаясь, и Бог
Ни слова нам сказать не мог.
Стальное море и берег вдали;
Большой полумесяц желтой луны;
Удивленный плеск маленьких волн –
Их дрему дерзко встревожил мой челн,
И в бухте я по глади волны
Врезаюсь в грудь песчаной земли.
Теплый берег морем пропах;
Три поля пройти, и вот уже дом;
Стук в ставню, слышен короткий треск,
Чиркает спичка, внезапный блеск,
И, тише сердец, что бьются вдвоем,
Голос звучит сквозь радость и страх.
Быть сегодня в Англии –
В этот день апреля!
Хорошо проснуться в Англии
И увидеть, встав с постели,
Влажные ветви на вязах и кленах
В маленьких, клейких листочках зеленых,
Слышать, как зяблик щебечет в саду
В Англии – в этом году!
А после апреля – в начале мая
Ласточки носятся не уставая.
И там, где цветет над оградою груша,
Цветом своим и росой осыпая
Поле, поросшее клевером, – слушай
Пенье дрозда. Повторяет он дважды
Песню свою, чтобы чувствовал каждый,
Что повторить он способен мгновенье
Первого, вольного вдохновенья.
И пусть еще хмурится поле седое,
В полдень проснутся от света и зноя
Лютики – вешнего солнца подарки.
Что перед ними юг этот яркий!
Зачем бежать?
Ведь я –
Влюблен!
Покуда я есть я, а ты есть ты,
Покуда мир вмещает нас обоих,
Лечу, любя, за непреклонною тобою,
Ловить я буду, ты – сжигать мосты.
Боюсь, вся моя жизнь – одна ошибка.
Как ни печально, это, кажется, судьба!
Я сделал все – тщетна моя борьба,
Как воплотить желанье в мире зыбком?
Держись и стой, все жилы напрягая,
Других утешь, сам упади, смеясь,
Среди насмешек вновь на путь вступая –
Вот мой удел, единственная с жизнью связь!
Остановись, заметь от дальнего предела
Меня внизу, в грязи и темноте.
Не раньше старая надежда умереть успела,
Чем новая спешит к той же черте.
И я живу,
Пусть –
Отделен!
Весь день, всю ночь дождя напев,
И ветра краткий кончен сон,
На вязы он обрушил гнев,
На озере – вод бурных звон,
Таюсь, и в сердце страха стон.
Порфирия скользнула в дом,
И холод, буря прочь ушли;
Присела перед очагом,
И заблестел огонь в пыли,
Перчатки, все в следах земли,
Снимает, мокрый плащ – долой,
Ослабив шляпы ремешок,
Дает кудрям упасть рекой.
Ко мне присела в уголок,
Зовет. Ответить я не смог.
Тогда мою ладонь ведет
Открыв плечо, к груди своей,
И кудри русые вразлет
Спадают по плечам вольней;
К себе прижав сильней, сильней
Меня, бормочет, сколь любим,
Трепещет. Жаль, свободу дать
Не хочешь ты страстям слепым,
Гордыни узел развязать
И навсегда моею стать.
Но нас ведет порою страсть;
Не может праздник превозмочь
Желаний в ней; найти, припасть
Хотела и спешила прочь,
Себе на горе, в дождь и в ночь!
Конечно, счастлив я и горд:
Порфирия покорна мне
Как никогда. Остался тверд –
Окрепла воля в тишине;
Лишь сердце пляшет, все в огне!
В тот день была она моей,
Прекрасна и чиста. С трудом
Приняв решенье, я кудрей
Поток единым свил жгутом,
Вкруг горла обернул узлом
И удавил. Не больно, нет
Ей было – так я ощутил.
Как бы пчелу поймавший цвет,
Бутон, я веки ей раскрыл:
Все тот же взор, и тот же пыл!
Затем волос ослабил прядь
На шее; все тепла щека,
Которую стал целовать,
И голова ее легка,
И ей сейчас моя рука
Опорой; не постылый груз!
Как розы, все цветут уста.
Ты рада? Вечен наш союз,
Нет горя, зла – лишь красота,
Любовника сбылась мечта,
И мы с Порфирией вдвоем.
Ты не узнаешь: темный вал
Желаний в сердце спал моем…
Так вместе встретили рассвет.
Бог промолчал, и кары нет!
Советских актёров часто ставят в пример как образец духовной силы, национальной гордости и внутренней красоты. Они стали символами эпохи, носителями культуры и нравственности. Но, как известно, за кул...
Актеры — люди творческие, но кто бы мог подумать, что некоторые из них скрывают прекрасный голос. В эпоху раннего Голливуда актеров с музыкальными способностями было немало — это считалось скорее норм...
Неузнаваемая Ким Кардашьян в объективе фотографа Маркуса Клинко, 2009 год. Памела Андерсон в самой первой съёмке для журнала «Playboy», 1990. На фото голливудская актриса Dorothy Lamour и шимпанзе Джи...
Расскажем, как сложилась судьба актеров, которые начинали сниматься еще в детстве.
Остаться на вершине в Голливуде удаётся не каждому, особенно если путь начался в детстве. Одни актёры теряются из-за...
Два года назад отечественное телевидение столкнулось с беспрецедентной кадровой тектоникой — целая группа ярких и узнаваемых ведущих стремительно исчезла с экранов федеральных каналов. Эти лица долгие...
Кира Найтли на страницах журнала к выходу фильма «Пиджак», 2005. Следы динозавра, раскопанные в русле реки Палакси. Техас. США. 1952г. Самая большая женщина рядом с самым маленьким мужчиной, 1922 год....
