Не бойся, Боже! Говорят: мое! -
всем кротким страстотерпицам-вещам, —
то ветер гладит по ветвям, сказав
— А вот мой клен!

И как сквозь сон
они почувствуют, рукою взяв
любой предмет, что так он раскален
по самые края, что обожжешься.

Все им свое. Вот точно так бы мог
иной спесивец княжеское имя
по-свойски помянуть перед чужими,
когда сей князь велик... да и далек.
Им стены в доме кажутся своими,
а кто хозяин дому — невдомек.
Став у вещей, как у глухих хором,
они своим владеньем их зовут.
Так, верно, незамысловатый шут
своими называет дождь и гром.
Они зовут своими жизнь, жену,
дитя и пса, а знают, что в плену
их держат жизнь, жена, дитя и пес,
создания, которыми обнес
их мир, как стенами иль лесом диким.
Но ведомо про то одним великим,
взыскующим очей. А все иные
и слышать не хотят, что их кривые
блуждания не входят в связь вещей,
что их добро и гонит их взашей,
что их же презирает их именье,
что над женой не властно их владенье,
как над цветком, чья жизнь для всех чужда.

Тогда, о Боже, удержись и стой!
Молельщик, зря во мраке облик Твой
и теплясь сам у уст Твоих свечой,
познав Тебя, не властен над Тобой.
И если ночью кто Тебя зовет
и Ты его молитве предстаешь,
то от ворот,
как гость, опять уйдешь.

Неудержимо Свой Ты. Не дано
хозяина Твоей большой судьбе
Ты зреешь, как сладимое вино,
которое принадлежит себе.