Когда бы вырос я в стране иной,
где легче дни и где часы стройнее,
Тебе там праздник создал бы вдвойне я,
и не держал бы я Тебя рукой
то строгою, то робкой от стыда.

И там я не боялся бы, теряя
Тебя - бескрайнее Всегда, -
как мяч, швырнуть
в пучину радости, чтоб, руки простирая,
ловил Тебя кто-нибудь,
и тогда
Ты мог бы мимо, как миг, мелькнуть,
о Сутей Суть.

Я дал бы Тебе клинком сверкнуть
или мог бы Тебя огнем
в наизлатейший перстень замкнуть,
и горел бы Ты в нем
над белейшей рукой.

Не в рост, не на стенке невесть какой -
во все небо писал бы я образ Твой.
Я обошелся бы с Тобой
по-исполински: Ты рос бы горой,
бушевал, как пожар или смерч морской,
или
сыскался бы Ты иной
когда-то...
Друзья мои далеки.
Их смеха мне еле слышны раскаты.
Птенцом большеглазым упал из гнезда Ты,
и так беспомощно разъяты
Твои жалкие желтые коготки
(а руки мои Тебе велики).
И каплю на пальце несу из колодца,
кладу ее на клювик птенца
и слышу: готовы у нас расколоться
от страха сердца.