Свет лампы на бумагах и прохладца
вокруг, до дерева шкафов — темно.
И род его на нем мог оборваться
и сгинуть с ним. Последнее звено,
он волей предков жил, и может статься,
что им его лишь волей жить дано.

У стен пустые стулья как попало
стояли, мебель сонно расточала
вокруг себя покой и торжество;
ночь медленно на маятник стекала,
и золотая мельница ссыпала
размолоть дни его.

Он ими пренебрег. Подкараулив,
как одеяло, на себя чужие
он времена тянул тайком.
Шептался сам с собой (а что потом?).
Хвалил их письма, будто неживые
ему писали: ты меня узнал;
и хлопал весело по спинкам стульев.
А зеркало в бездонные просторы
уже вбирало и окно, и шторы;
и он, как привиденье, там стоял.