Ты видел ярость, видел драчунов,
когда клубком, что ненавистью звался,
они, рыча, катались по земле,
как зверь, настигнут роем пчел; актеров,
чей каждый жест подчеркнуто чрезмерен,
и павших лошадей, чей взор отброшен
и зубы скалятся, как будто череп
вдруг вылупился прямо изо рта.

Теперь ты знаешь, как забыть про все:
взгляни на чашу роз - на воплощенье
предельности бытийства и упадка,
отдачи без возможности отдаться,
отдельности, что хочет стать твоей:
предельностю тебя же самого.

Жизнь тишины и бесконечный взлет,
нужда в пространстве и пренебреженье
пространством, уменьшающим предметы,
почти без контуров, как без предела
все внутренне - и душа и тело,
и освещающее самое себя:
нам что-нибудь знакомо так, как это?

Потом: что возникает чувство, если
касаются друг друга лепестки?
Потом: что открывается один,
как веко, а под ним - другие веки,
прикрытые в десятикратном сне,
смягчающем глубинные виденья.
Еще, и главное: сквозь лепестки
течь должен свет. Из тысячи небес
они процедят каплю темноты,
в чьем пламени курчавые тычинки
от возбуждения встают торчком.

Потом: движенье в розах - посмотри:
размах их жестов слишком мал для зренья,
кто б их заметил, если бы лучи
от них не разбегались по вселенной.

Смотри, как белая обнажена
и широко раскрыла лепестки -
Венера в раковине, не иначе;
и как алеющая, застыдившись,
к холодной наклонилась, и как та
бездушно отвернулась; как стоит,
холодная, закутавшись в себя,
среди все сбросивших с себя подруг.
Как сброшенное и легко и тяжко,
оно как плащ, забота, бремя, крылья
и даже маска, - и все дело в том,
как сбрасывают: как перед любимым.

Чем только быть они не могут: разве
та, желтая, открытая, не мякоть
сладчайшего плода, чья желтизна
пропитана вишнево-красным соком?
Не много ли - раскрыться для другой,
чьей безмятежной розовости в пору
лиловый привкус горечи принять?
А та, батистовая, чем не платье,
где теплое дыхание таится
с тех пор, как скинули его в лесной
прохладе утра, чтобы искупаться?
А эта впрямь опаловый фарфор,
как блюдечко китайское, хрупка,
вся в россыпи блестящих мотыльков, -
а та вмещает лишь саму себя.

И разве не одних себя они
в себя вмещают, если в них самих
и этот внешний мир, и дождь, и ветер,
терпение весны, вина, тревога,
и тайная судьба, и темь вечерней
земли - вплоть до оттенков облаков,
вплоть до неясного влиянья звезд, -
как в пригоршне, все в них съединено. -

В раскрывшихся неосторожно розах.