Вот теперь я каков: без гроша и без крова.
Это проклятый город, о, Антиохия -
плакали здесь мои денежки, -
что за проклятый город, в роскоши утонувший.
Все же я еще молод и здоров на славу,
греческий язык - мое сокровище
(знаю, да как еще знаю Платона и Аристотеля,
риторов и поэтов - всех тебе не упомнить).
Даже в военном деле кое-что смыслю,
к тому же дружен с начальниками наемников наших.
Тоже к правителям здешним в какой-то мере я вхож.
В прошлом году шесть месяцев прожил в Александрии;
там хотя бы отчасти (и это неплохо) постиг я
умыслы Какергета, подлость его и так далее.
Все это памятуя, я считаю,
что вполне готов служить стране родимой,
своей отчизне, Сирии желанной.
Какое б дело мне ни дали, постараюсь
на пользу стране обратить его. В этом намеренье тверд я.
Если же мне помешают по их обыкновенью -
мы выскочек этих знаем - уж не рассказать ли? -
если они мне помехой будут, я ль виноват?
Я к Завиносу обращусь сначала,
и если неразумный не оценит
меня, к Грипосу я пойду, к его врагу.
А коль и сей кретин меня не примет,
я тотчас же к Гиркану постучусь -
один из трех без промаха возьмет.
И все ж моя спокойна совесть,
хоть неразборчив выбор мой.
Все трое Сирии вредили в равной мере.
Но все ж, пропащий человек, в чем виноват я?
Свожу концы с концами кое-как.
Когда бы позаботились создать
четвертого поправеднее боги,
я б с легким сердцем поспешил за ним.