Волнующая есть одна подробность
венчания на царство Иоанна Кантакузина
и госпожи Ирины, дочери Андроника Асеня.
Поскольку не было почти у них алмазов
и настоящих изумрудов и сапфиров
(в великой бедности отчизна пребывала),
они надели стеклышки цветные. Кусочков множество
стеклянных, красных, синих, зеленых.
И, признаюсь, ничего
нет унизительного, гадкого для чести,
по-моему, в кусочках этих грустных
стекла цветного. В них скорей - подобье
какого-то печального протеста
и неприятья нищеты несправедливой.
Они - лишь символы того, что полагалось
и что иметь бы, несомненно, полагалось
в момент венчания владыке Иоанну Кантакузину
и госпоже Ирине, дочери Андроника Псеня.
Чтобы ее увидели в слезах,
позволить не могла, собой владея,
величественная Кратесиклея.
В ее лице, в движениях, в молчании
ничто не говорило об отчаянье.
На миг - всего на миг - ей изменила выдержка,
и, прежде чем отплыть на скорбном корабле в Александрию,
Кратесиклея в храме Посейдона
уединилась с сыном, чтобы тут
прижать его к себе, 'взволнованного' - говорит
Плутарх, - и 'полного мучительных предчувствий'.
Но сила духа в ней возобладала,
и Клеомену молвила она:
'Держись, мужайся, царь лакедемонян!
Когда мы вновь окажемся на людях,
в слезах никто не должен видеть нас,
затем что слезы недостойны Спарты.
Лишь это в нашей власти, мы же сами
от воли Провидения зависим'.
И на корабль взошла - навстречу этой 'воле'.
Счастливые, исполнены довольства
царь иудейский Александр Яннай
с супругой и царицей Александрой,
предшествуемы звуком труб и флейт и арф,
в пышной процессии проходят мимо
толпы на улицах Иерусалима.
Блистательный конец венчает дело,
которое начал Иуда Маккавей,
которое четверо его могучих братьев
неуклонно продолжали вопреки
трудам без счета и опасностям.
Теперь, чего не должно, не осталось,
пришел конец повиновению кичливым
властителям антиохийским. И сейчас
царь иудейский Александр Яннай
с супругой и царицей Александрой
во всем равны отныне Селевкидам.
Иудеи - о да, иудеи всегда, иудейский закон - для них прежде всего.
Но если обстоятельства потребуют,
то греческая речь их совершенна,
и греческих царей, и тех, что стали греками,
супруги не чуждаются - но только
как равные. Пусть все об этом слышат.
Поистине блистательный конец -
достойный венец
делу, что начали Иуда Маккавей
и четверо его могучих братьев.
(АЛЕКСАНДРИЯ, 340 год)
Чуть только я узнал, что умер Мирис,
я бросился к нему домой, хотя обычно
я ни ногой в жилища христиан -
особенно когда там траур или праздник.
Не удивительно, что я остался
в прихожей, - было трудно не заметить, как родные
покойного косятся на меня:
я замешательство прочел на лицах.
Часть комнаты, в которой он лежал,
была видна оттуда, из прихожей,
где я стоял: богатые ковры
и утварь - золотая и серебряная.
Я плакал - плакал и не прятал слез.
Я понимал, что сборища, гулянья
лишатся смысла после смерти друга.
Я понимал, что больше он не будет
счастливыми беспутными ночами
смеяться рядом и читать стихи
с его завидным чувством греческого лада.
Я понимал, кого и что я потерял -
навеки, безвозвратно потерял, -
ах, сколько нежности вмещало сердце!
Переговариваясь потихоньку,
какие-то старухи обсуждали
его последний день: в руках - все время крест,
и 'Господи Исусе' - на устах.
Позднее в комнату, где он лежал, прошли попы,
их было четверо, они творили
усердные молитвы, обращенные к Христу
или к Марии (я не разбираюсь в их обрядах).
Два года, как мы приняли его
в свою компанию. Мы не могли не ведать,
что он христианин. Нам это не мешало.
Он был во всем со всеми нами заодно.
Он меры в наслаждениях не знал
и денег не жалел на развлеченья.
Он не боялся, что его осудят,
отчаянно бросался первым в драку
на улицах ночных, когда случалось
нам повстречаться с нашими врагами.
Он с нами о религии своей
не говорил. Однажды мы сказали,
что в храм Сераписа его возьмем.
Он промолчал, но эта наша шутка
пришлась ему не по душе - теперь я вспомнил.
А вот еще два случая, к примеру:
мы как-то приносили Посейдону
дары - и наш красавец отвернулся;
в другой же раз, когда один из нас воскликнул:
'Да будет к нашему союзу милостив
великий, несравненный Аполлон!',
'Чур не ко мне!' - отмежевался Мирис
чуть слышно (остальные не расслышали).
За молодую душу сочным басом
молились христианские жрецы,
и я отметил про себя, насколько
у христиан внимательно, до тонкости
продуман этот ритуал, который
предшествует обряду погребенья.
И вдруг невероятное открытие
меня пронзило. Появилось чувство,
как будто Мирис от меня ушел,
такое чувство, что он присоединился
к своим, и я с моим нехристианством
ему чужой. И тут еще одно сомненье
мелькнуло: неужели я ослеп
от страсти, неужели был всегда ему чужим?
Проклятый дом! Скорее прочь отсюда,
покуда Мирис в памяти живет
наперекор всем этим христианам!
Всесильный Митридат - в зените славы,
властитель знаменитых городов,
могучих армий и флотилий повелитель, -
к Синопе направляясь, в сторону свернул,
на дальнюю окольную дорогу,
где жил тогда какой-то прорицатель.
Военачальника шлет Митридат к нему
спросить, какие суждено ему
завоевать еще богатства и державы.
Военачальника послал, а сам к Синопе
свой путь со свитой продолжает Митридат.
Кудесник удалился в тайные покои.
Летят минуты, через полчаса
выходит он - задумчив, озабочен.
'Отчетливо я различить не смог.
День оказался неблагоприятным.
Лишь тени промелькнули предо мной - я разглядел их плохо.
Но думается мне, что следует царю
довольствоваться тем, чем он уже владеет.
Иначе стерегут опасности его.
Запомни, передай ему дословно:
дай бог ему довольствоваться тем, чем он владеет!
Судьба чревата резкой переменой.
Скажи, военачальник, Митридату:
нечасто возле сильного владыки,
как возле предка твоего, есть благородный друг,
который на земле копьем начертит вовремя
спасительное 'Митридат, беги'.
Благоприятное оставил впечатление
за десять дней, что в Александрии провел,
Аристомен, сын Менелая,
Западной Ливии владыка.
Не только именем, но и в манерах - грек.
Охотно принимал оп почести, однако
сам не искал их - не честолюбив.
Книг греческих он накупил немало
по философии, а также по истории.
А главное - немногословный человек.
Глубокомысленный, должно быть, а такие люди
привыкли слов на ветер не бросать.
Глубокомысленным - увы! - он не был.
Случайный и ничтожный человек.
Взял греческое имя и одежду,
манерам греческим немного обучился
и весь дрожал от страха - как бы не испортить
то неплохое впечатление досадным срывом
на варваризмы в греческой беседе,
тогда александрийцы засмеют его,
им, негодяям, только повод дай.
Поэтому он был немногословен,
следя усердно за произношением и падежами,
томясь и тяготясь обилием речей,
которые удерживал в себе.
Чтоб убедиться, что дела в колонии идут не так, как надо,
достаточно одного взгляда,
но как-никак мы движемся вперед,
и срок - не меньшинство убеждено в том - настает
вождя и реформатора призвать нам.
Однако трудности и всякие препоны
могут возникнуть, оттого что склонны
делать из мухи слона в одночасье
все эти реформаторы. (Было б счастьем
в них вовсе не нуждаться.) Вечно нужно знать им
всю подноготную, во всякую мелочь вникнуть,
чтобы идеи преобразований в мозгу их сразу возникли,
идеи преобразований - немедленных, срочных.
У них, несомненно, есть склонность к жертвам.
Откажитесь, скажем, от этого владенья,
ибо влияние ваше здесь непрочно.
Такого рода победы чреваты пораженьем.
Ни к чему, скажем, вам этот вот доход,
ну и этот, кстати, да и тот -
нужно им тоже пожертвовать, коль на то пойдет;
он, правда, самый важный, но таково положенье -
излишняя ответственность обращает прибыль в лишенье.
И чем дальше идут они в своих расчетах точных,
тем больше находят излишнего и устраняют тотчас
установления, которые не так легко устранить.
И вот наконец, завершив свои деянья -
все уточнив дотошно, искоренив, они
удаляются, получив достойное воздаянье,
а мы довольствуемся тем, что может остаться
после столь тяжелых хирургических операций.
Возможно, час их долго не придет.
К чему спешить? Поспешность столь опасна.
Поспешные меры ведут к сожалениям вечным.
Конечно, многое в колонии неладно - это ясно.
Но несовершенство присуще делам человечьим.
Ведь все ж мы как то движемся вперед.
Царь Клеомен никак не мог решиться,
он матери открыть боялся правду -
условье соглашенья с Птолемеем:
заложницей проследовать в Египет
ей надлежит, вслед за детьми, - как низко,
как недостойно такое требовать.
Он приходил, но так и не решался.
Он начинал и тотчас осекался.
Но и без слов все поняла царица
(ее давно достигли пересуды),
и сыну помогла она открыться,
со смехом приняла она условье,
сказав, что безгранично рада счастью
и в старости полезной быть для Спарты.
А униженье - стоит ли об этом?
Откуда этим выскочкам Лагидам
знать, что такое гордый дух спартанский, -
нет, не под силу никаким обидам
унизить Величайшую из Женщин,
царицу - мать спартанского царя.
О том, во что мы верим, Юлиан
сказал бездумно: 'Прочитал, познал
и не признал', - всем на смех воображая,
что этим 'не признал' мы уничтожены.
Но к таким хитросплетеньям не привыкли
мы, христиане. 'Ты прочел, но не познал; а если б
познал - признал бы'. Прост был наш ответ.
Гордится Антиохия великолепьем зданий,
и красотою улиц, и видом живописным
окрестностей своих, и множеством несчетным
живущих в ней людей. Горда служить престолом
прославленным царям, гордится мастерами,
учеными мужами и ловкими в торговле
богатыми купцами. Но более всего
сирийская столица родством своим гордится,
гречанка искони и Аргосу сродни.
Встарь заложили город пришельцы-колонисты
в честь Инаховой дочери, аргивянки Ио.
Указ, которым император Алексей
почтил достойно память матери своей,
благочестивой, мудрой Анны Далассины,
дел достопамятных содеявшей немало,
пространен и красноречив. Сейчас
мы привести хотим одну из фраз -
прекрасную, учтивую хвалу:
'Двух слов - холодного 'мое' и черствого 'твое' она не знала'.
Ни от 'хи', говорят они, ни от 'каппы'
город не претерпел никакой обиды...
когда же мы спросили толкователей...
то нам было указано, что буквы эти суть
начала имен, первая явно обозначает
Христа, вторая - Константина.
Юлиан. Враг бороды
Как можно было ждать, чтоб отреклись они
от жизни столь размеренно-прекрасной, от обилья
услад на каждый день, от блистательного театра,
где на глазах осуществлялось единенье
Искусства с вожделениями плоти?
Безнравственные, да и, может быть, весьма,
они испытывали удовлетворенье от того, что
их жизнь и есть предмет всех толков: жизнь Антиохии,
где наслаждаются с таким изяществом.
Отречься от нее - во имя чего?
Чтобы слушать суесловие о ложных
богах? Докучливое самохвальство?
Чтобы видеть детский страх перед театром?
Безвкусную надутость? Бороду смешную?
Ну нет, конечно: лучше выбрать 'хи',
ну нет, конечно: лучше выбрать 'каппу' - хоть сто раз.
Священники и множество мирян
занятий и сословий самых разных
идут по улицам, по площадям, через ворота
прославленного града Антиохии.
А во главе торжественного шествия
прекрасный юноша в одежде белой
несет в руках воздетый к небу Крест,
святую силу и надежду нашу, Крест.
Язычники, доселе столь надменные,
трусливой паникой теперь объяты снова;
их отгоняют прочь от шествия святого.
Прочь с наших глаз, прочь с наших глаз пусть удалятся,
(пока в язычестве своем упорствуют). Проходит
животворящий Крест. Во все кварталы города,
где обитают праведные христиане,
несет он утешение и радость:
в благоговенье все выходят из домов
и, ликования полны, идут вослед
за силой, за спасением вселенной, за Крестом.
Сегодня ежегодный праздник христиан.
И празднуется он открыто наконец.
Очистилось от скверны государство.
Не царствует уж больше нечестивый
и мерзостный отступник Юлиан.
Помолимся: благочестивого храни, господь, Иовиана.
О добром старце, об отце своем горюю,
о милом батюшке, всегда меня любившем,
о добром старце, об отце своем я плачусь,
позавчера скончался он перед рассветом.
Твоей святейшей церкви предписанья,
Христе, всегда во всем покорно соблюдать
в моем деянье каждом, в каждом слове
и в каждом помысле - вот вечное мое
раденье. Кто же твое имя отрицает,
тот ненавистен мне. Но вот сейчас
отца мне жаль, Христе, отца мне жаль родного,
хоть он при жизни был - промолвить страшно -
в поганом капище Сераписа жрецом.
Известья об исходе битвы, при Акции, в открытом море -
совсем не то, чего мы ждали.
Но никакого нет резона писать нам новый документ.
Нам надо изменить лишь имя. И там,
в последних строчках, вместо 'Избавивший сегодня римлян
от выскочки и самозванца,
каким был гибельный Октавиан'
теперь поставим на замену 'Избавивший сегодня римлян
от выскочки и самозванца,
каким был гибельный Антоний'.
Весь текст прекрасно нам подходит.
'Славнейшему из славных полководцев,
непревзойденному в любом военном деле,
и корифею, восхищающему граждан
умом великим в государственных делах,
кому весь греческий народ желал так страстно
Антония скорее победить'.
Здесь мы заменим старый текст на новый:
'Его считая лучшим даром Зевса,
могучим нашим покровителем Эллады,
любезно чтящим всякий эллинский обычай,
любимцем граждан в каждой греческой земле,
столь возвеличенным народною хвалою,
мы о его деяниях подробно, о подвигах подробно повествуем
вам словом эллинским, метрическим и прозой,
да, словом эллинским, чтоб слава прогремела', -
и в том же духе, в том же духе. Блестяще все подходит.
Клит - милый юноша
лишь двадцати трех лет -
воспитанный отменно, в греческом знаток,
сражен недугом - страшной лихорадкой,
которая свирепствует в Александрии.
Болезнь его настигла в горькую минуту
смятенья и тоски, тому причиной
была измена друга - юного актера.
Теперь родители за жизнь его боятся.
И старая служанка, что растила Клита,
дрожит от страха за питомца своего.
Как вдруг на ум приходит ей старинный идол,
которому она молилась в детстве, прежде,
чем в этот дом служанкою вошла
и от хозяев христианство приняла.
Тайком она берет лепешки, мед, вино
и к идолу несет. И о спасенье просит,
припомнив кое-как забытые молитвы. Где ей знать,
что черный демон глух, какое ему дело,
поправится или нет христианин.
Однажды Аполлоний говорил о том,
что есть же правильное воспитанье,
юнцу, который строил роскошный дом
на Родосе. И так тианец сказал
в конце: 'Пусть храм, куда вхожу я, будет мал,
зато из золота в нем и слоновой кости
кумир стоит. Гораздо хуже, когда
в огромном храме - бог нестоящий, из глины'.
'Нестоящий, из глины'. В том и беда,
что эта мерзость многих неискушенных
обманывает: бог нестоящий, из глины.
Ким, сын Менедора, юноша италийский,
дни свои проводит в праздных развлечениях,
столь привычных для тех, кто в Греции Великой
возрос среди утех, среди роскоши праздной.
Нынче ж нет и следа природной веселости
в нем - уныл, задумчив пришел он один сюда,
угрюм, как никогда, глядеть, как разгружают
трофеи, что суда везли с Полопоннеса.
Греческое добро: коринфские трофеи.
Нынче веселиться нельзя и охоты нет -
нарушит ли запрет юноша италийский,
о развлечениях помысливши без стыда.
Характер Демарата - эту тему
им предложил Порфирий, молодой софист,
развить в беседе (позже он намеревался
раскрыть ее по правилам риторики).
'У Дария сначала, а потом
у Ксеркса состоял он при дворе;
теперь же с Ксерксом и его войсками
восторжествует наконец-то Демарат.
Великую несправедливость совершили
с ним, сыном Аристона. Подкупили
коварные враги жрецов оракула.
И мало им того, что отобрали трон, -
даже тогда, когда смирился он,
решившись жить как частное лицо,
даже тогда перед народом оскорбили,
на празднике унизили публично.
Теперь у Ксеркса служит он усердно.
И с армией великой персов вскоре
направится он в Спарту, трон себе вернет
и уж тогда - как царь - немедленно прогонит,
раздавит унижением, растопчет
того коварного Леотихида.
И дни его бегут в заботах и трудах,
в наказах персам, как поход готовить,
как Грецию им лучше покорить.
Великие труды, нелегкие раздумья, и поэтому
невесело бегут дни Демарата,
великие труды, нелегкие раздумья, и поэтому
нет ни минуты радости ему,
не радость же он чувствует в душе
(не радость, нет, готов поклясться он,
чему тут радоваться, рушатся надежды),
когда становится ему яснее ясного,
что выйдут победителями греки'.
Сломалось колесо. Любой другой бы - в слезы:
примчаться первый мог! Но что мне эта слава,
когда, чуть вечер, ждут меня вино и розы?
Вся Антиохия моя держава.
Мне, юному из юных, ее завоевало
расположенье Александра Вала.
Победа на ристалище меня не интересовала
(не будь я скромным, я бы мог тайком распорядиться -
пришла бы первой на словах моя хромая колесница).
Советских актёров часто ставят в пример как образец духовной силы, национальной гордости и внутренней красоты. Они стали символами эпохи, носителями культуры и нравственности. Но, как известно, за кул...
Актеры — люди творческие, но кто бы мог подумать, что некоторые из них скрывают прекрасный голос. В эпоху раннего Голливуда актеров с музыкальными способностями было немало — это считалось скорее норм...
Неузнаваемая Ким Кардашьян в объективе фотографа Маркуса Клинко, 2009 год. Памела Андерсон в самой первой съёмке для журнала «Playboy», 1990. На фото голливудская актриса Dorothy Lamour и шимпанзе Джи...
Расскажем, как сложилась судьба актеров, которые начинали сниматься еще в детстве.
Остаться на вершине в Голливуде удаётся не каждому, особенно если путь начался в детстве. Одни актёры теряются из-за...
Два года назад отечественное телевидение столкнулось с беспрецедентной кадровой тектоникой — целая группа ярких и узнаваемых ведущих стремительно исчезла с экранов федеральных каналов. Эти лица долгие...
Кира Найтли на страницах журнала к выходу фильма «Пиджак», 2005. Следы динозавра, раскопанные в русле реки Палакси. Техас. США. 1952г. Самая большая женщина рядом с самым маленьким мужчиной, 1922 год....
