I
Игорю Сиду

Прости мне, бабочка, наперсница души,
о, энтелехия, летающая всюду, -
тот, кто витийствовал в столь варварской глуши,
тот лёгок был, как ты, а я уже не буду.

Здесь, Капитолия и Форума вовне,
позвав капустницу Мариной или Светой,
карманы вывернув - ни звука о вине! -
стою, расстроенный, с потухшей сигаретой.

А крови красный гул волнует пиэрид,
сиреной кажется, что слух ночной смущает.
С акцентом греческим комар вокруг звенит,
и жить торопится, и тоже исчезает.

Не зря в собрании один екклесиаст
- Всё суета, - сказал, - что рифмой не спасётся,
но за молчание никто вам не воздаст,
а слово бедное и так не отзовётся...



II
Михаилу Айзенбергу

В России ветрено, в Израиле - темно,
но, постепенно холодея,
прекрасно в нас влюблённое вино
провинциального морфея.

Ни денег выручить, ни жажды утолить...
Да ладно, говорю, не надо!
Слепую дудочку в колене преломить
я обещал тебе, Эллада.

И спьяну выполнил сей варварский обет -
ни слога более, ни звука.
Тяжеле бабочек и выше пирамид
А. П. Квятковского наука.

Зачем же слышится мне песенка одна,
когда из верного стакана
спешит амфибия домашнего вина
резвиться в сердце меломана?

В кошачьем дворике студёною порой
стакан за лавочкой припрячу...
Ни слова более. Эвтерпа, я не твой.
Прощай! Я ни о чём не плачу.