Пойму ли, Боже, час Твой странный?
Чтоб он свернулся в круг пространный,
Ты голос подле поместил.
Ничто Тебе предстало раной —
ее Ты миром умастил.

И в нас она исцелена.

Ведь выпили века былого
озноб и бреды из больного,
и, зыблясь, чувствуем мы снова,
как ровно дышит целина.

Ничто нам служит ложем лож.
Лежим мы, дыры закрывая,
а Ты, куда и Сам не зная,
под сенью собственной растешь.