Aз есмь еще смиренноликий,
повитый манатьей монах,
я послушатель Твой великий,
в ком аз Тя зрих
Aз есмь еще смиренноликий,
повитый манатьей монах,
я послушатель Твой великий,
в ком аз Тя зрих и Тя познах.
Я голос келии укромной,
а мир шумит вдали от ней.
И Ты все тот же вал огромный,
бегущий в гуще всех вещей.
Да, это — море лишь, где взгляд
порою острова встречает.
Да, это лишь Господень сад,
где молча ангелы парят
и где безгласен скрипок лад,
а Тот, о Ком они молчат,
Своею мощью освещает
вещей пред Ним склоненный ряд.
Ужель Ты — Все, а я единый
в моей мятежной тишине?
И не всему ли я причиной?
И не за всех ли я повинный,
а Ты — Ты немо внемлешь мне?
Какие слышишь голоса?
Чему внимаешь? Буре? Плачу?
Кому? Я тоже что-то значу,
и ждут Тебя мои леса.
Иль сирой песней слух Твой, Боже,
закрыт моленью моему?
Но я себе внимаю тоже,
как одинокому псалму.
Я тот же, кто стучал когда-то
и не вошел в Твои врата.
И после каждого заката
я — уязвленный сирота.
Я отрешен людских веселий,
отсельник всякой суеты,
и вещи, где я жил доселе,
стоят как старые скиты.
Тогда Ты, Боже, мой наперсник,
сосед и брат любых судеб,
моих страданий верный сверстник, —
тогда Ты мой насущный хлеб.
Не знаешь, верно, что ночами
в сердцах бессонных зреет крик, —
ведь все неправедны меж нами:
младенец, дева и старик.
Чернеют вещи возле них,
дрожащих, как пред часом казни,
их руки белые в боязни
по жизни, как в дремучей блазни,
блуждают, будто две борзых.
Былое где-то предстоит,
а в будущем лежат скелеты.
И кто-то у ворот стучит.
Ни взор, ни слух не различит
единой утренней приметы,
и даже петел не кричит.
Ночь — как великий дом. И вот
их — страхом раненные — руки
рвут дверь за дверью в смертной муке,
им ходов предстают излуки —
нет и не будет им ворот.
И так, о Боже, что ни ночь —
всегда кому-то спать невмочь.
Идут, вотще Тебя взыскуя.
Чу! Как слепцы, во тьму глухую
они ступают.
Как в петлях лестничных, тоскуя,
к Тебе взывают!
Они в булыжник черный лица прячут.
Ты, верно, слышишь их? Они ведь плачут.
Ищу Тебя, ибо идут во тьму,
не подходя к порогу моему.
К кому ж взывать мне, если не к Тому,
Кто ночи и мрачнее и ночней,
к Единственному, Кто не спит ночей,
лампады не светя. Кто так велик
и так глубок, что даже свет ничей
не баловал Его, и Кто возник
как лес, прорвавшись из земли? Он — Тот,
Кто предстает
из тьмы земной пред мой склоненный лик, —
безмолвный крик.
повитый манатьей монах,
я послушатель Твой великий,
в ком аз Тя зрих и Тя познах.
Я голос келии укромной,
а мир шумит вдали от ней.
И Ты все тот же вал огромный,
бегущий в гуще всех вещей.
Да, это — море лишь, где взгляд
порою острова встречает.
Да, это лишь Господень сад,
где молча ангелы парят
и где безгласен скрипок лад,
а Тот, о Ком они молчат,
Своею мощью освещает
вещей пред Ним склоненный ряд.
Ужель Ты — Все, а я единый
в моей мятежной тишине?
И не всему ли я причиной?
И не за всех ли я повинный,
а Ты — Ты немо внемлешь мне?
Какие слышишь голоса?
Чему внимаешь? Буре? Плачу?
Кому? Я тоже что-то значу,
и ждут Тебя мои леса.
Иль сирой песней слух Твой, Боже,
закрыт моленью моему?
Но я себе внимаю тоже,
как одинокому псалму.
Я тот же, кто стучал когда-то
и не вошел в Твои врата.
И после каждого заката
я — уязвленный сирота.
Я отрешен людских веселий,
отсельник всякой суеты,
и вещи, где я жил доселе,
стоят как старые скиты.
Тогда Ты, Боже, мой наперсник,
сосед и брат любых судеб,
моих страданий верный сверстник, —
тогда Ты мой насущный хлеб.
Не знаешь, верно, что ночами
в сердцах бессонных зреет крик, —
ведь все неправедны меж нами:
младенец, дева и старик.
Чернеют вещи возле них,
дрожащих, как пред часом казни,
их руки белые в боязни
по жизни, как в дремучей блазни,
блуждают, будто две борзых.
Былое где-то предстоит,
а в будущем лежат скелеты.
И кто-то у ворот стучит.
Ни взор, ни слух не различит
единой утренней приметы,
и даже петел не кричит.
Ночь — как великий дом. И вот
их — страхом раненные — руки
рвут дверь за дверью в смертной муке,
им ходов предстают излуки —
нет и не будет им ворот.
И так, о Боже, что ни ночь —
всегда кому-то спать невмочь.
Идут, вотще Тебя взыскуя.
Чу! Как слепцы, во тьму глухую
они ступают.
Как в петлях лестничных, тоскуя,
к Тебе взывают!
Они в булыжник черный лица прячут.
Ты, верно, слышишь их? Они ведь плачут.
Ищу Тебя, ибо идут во тьму,
не подходя к порогу моему.
К кому ж взывать мне, если не к Тому,
Кто ночи и мрачнее и ночней,
к Единственному, Кто не спит ночей,
лампады не светя. Кто так велик
и так глубок, что даже свет ничей
не баловал Его, и Кто возник
как лес, прорвавшись из земли? Он — Тот,
Кто предстает
из тьмы земной пред мой склоненный лик, —
безмолвный крик.
