И в наследье зелены
сады былые с синей тишиной
развалин неба.
Луг с росой, и лета,
вещающие солнцем слово света,
и весны жалобные, как приветы,
наплаканные молодой женой.
Наследуй пышных осеней наряды,
как пиитические благостыни.
Бочком к тебе прижаться будут рады
все зимы, как сиротские пустыни.
Тебе в наследство и Казань, и Рим,
Флоренция с Венецией, а к ним
и Лавра Троицкая, и тот монастырь,
что в Киеве разросся вглубь и вширь,
уйдя под землю в сумрак богомольный.
Москва с великой думой колокольной,
языков речь и звук волынки вольной,
как жемчугом, твои усыплют дни.

Пииты живы лишь Тобой. Они
в созвучиях Твой образ прозревают,
а выйдя в мир, во Слове созревают
но жизнью одиноки искони...
А живописцы пишут для того,
чтобы увековечить естество,
Твое творенье бренное, его
вернуть Тебе. Ведь все устремлено
жить в вечности. Смотри, жена давно
взыграла во Джоконде, как вино.
Иных и быть бы не должно —
ведь новых жен не нужно новизне.
Ваятель, он — как Ты, зане
он камню скажет: — Вечно, камень, стой.
И этот камень станет Твой.

И те, кто любит, делятся с Тобой,
на краткий срок в пиитах пребывают,
улыбку поцелуем призывают
на губы скучные, их словно крася
внезапной страстью, а о тяжком часе,
ко зрелому мученью приучась,
несут страданья, смехом рассыпаясь,
и сонную тоску, что, просыпаясь,
запричитает на чужой груди.

Умрут они, нагромоздив загадок, —
как звери, ничего не разумеют.
Но может быть, у них родятся внуки,
в ком жизни их зеленые созреют.
Плод их любви Тебе и станет сладок,
во сне зачатый и рожденный в муке.
Вот так течет к Тебе вещей избыток.
И, как из верхних чаш, мечась в каскаде
и прядая, как светлой гривы пряди,
вода до глубочайшей чаши плещет,
вот так же изобилье в дом Твой хлещет
всем половодьем мыслей и вещей.