Кто видит, что камена, как река -
у смерти занимает мотылька...
А мне-то что? ведь я не человек:
могу смотреть, не поднимая век.


Позволь мне оплакать стигийский вокзал,
о, муза чужая! Немая прохлада,
как смерть, очевидна. Я дар промотал
и эху мой голос подобен: не надо
ни лада высокого, ни торжества
зелёного света, сиреневой тени...
Ты помнишь, алёша, как страшно кричал
на барского лёву, как пал на колени
мой грузный товарищ? ты помнишь?? Едва
ли помнишь, какое крутилось кино,
как долго спешили в то хмурое утро,
полночи отдав логомахии, но
в дорогу меня позвала 'Кама-Сутра'.

И вот, недобитый ромео, сажусь
на первый троллейбус. К патетике горя
амурного склонен, сквозь слёзы в окно
смотрю и не вижу - от моря до моря,
как дым, шевелится летейский союз -
но слышу, ч т о кычет на красной латыни
крысиной музыке подверженный люд,
подмётки направив к иной палестине,
где каждый себе и генсек, и верблюд
(славянский базар заплутавших в пустыне):

'Пускай Чжуан-цзы толковать норовишь, -
не будет ни трости тебе, ни платана...
Сморгнёшь, как соринку, себя; заскользишь
в те кущи, где ангелы пьют из фонтана.
Там, в складках одежд стройнокрылых существ,
что воском и ветром пропахли, земную
пыль высмотришь, муча цевницу сухую,
лабая жмура государственных мест,
оставленных несколько ниже...

Так значит,
немногого хочешь от музы чужой?
оплакать позволь, говоришь, - но не плачет?
И плакать не станет, пока ты живой
и дышишь изнанкою сна ледяного,
и рюмочку вертишь, как слово, одной
рукой, а другою, как рюмочку - слово'.