В тех старых годках, где, как в былом,
под ним дома, как ярмарка толпятся,
дабы его заметив, стушеваться,
закрыть лавчонки, повелев молчком

умолкнуть дудкам, крикунам бесчинным,
взволнованно прислушиваясь к высям, -
а он стоит в своем плаще старинном,
со складками контрфорсов - независим,
не зная, что домами окружен, -

в тех старых городках мы вдруг поймем,
насколько все, что льнет со всех сторон,
переросли соборы; их подъем
безмерен так же как безмерен взгляд,

и погружен в себя самозабвенно
и ничего, что вне его, надменно
не замечает. Их судьба, как клад,
накапливалась, окаменевая,
непреходящей вечности полна,
тогда как улочки, где грязь сплошная,
случайные носили имена,
как дети - платьица: не все ль равно,
как фартук - лавочник: какой попало.
Соборы помнят все: и стон начала,
и взлет, где ярость к небесам взывала,
любовь и страсть, как хлеб и как вино,
и жалобы любви во тьме портала.
Но жизнь свой ход в курантах замедляла,
на башне эхо поступей стихало -
и смерть гнездилась в сумраке давно.