Севастополь размытый, нечёткая Керчь,
самописный журнал парадигма...
Корешками шурша, извлекается речь
из развалин бумажного Рима.

То ли кроткая ревность к печатным шрифтам
образумила цанговый корпус,
то ли флейта камены пришлась по губам,
то ли ксерокс пустили на хронос.

Всё равно, выползая на свет из руин,
не признает авзоний окрестность:
Чаадаев, Дасаев, Кенжеев, Блохин -
где футбол, милый брат, где словесность?

О, Давид, нам твоя пригождалась праща
корреляты долбить из-под спуда!
И тупился язык новой брани ища,
и сдавалась без бою посуда.

Но предчувствуя привкус грядущих чернил,
занимая в кармане троячку,
с бодуна на дорогу один выходил
может строчку ловить, может - тачку.

Смутно помню филфаковский сатирикон:
буквотерпец и виршедробитель,
отрицая накноканный Бродским закон,
показал мне т а к у ю обитель!

Ничего я о том не умею начать
ни заглавною, ни прописною.
В сотый раз, собираясь 'растак твою мать!'
пожелать ей, шепчу: 'Бог с тобою...'