Итак, Гермипп, наш путь почти кончается;
наверно, послезавтра: так сказал мне кормчий.
Во всяком случае, плывем мы нашим морем
близ берегов Египта, Кипра, Сирии,
родных для нас, любимых берегов.
Что ж ты так молчалив? Спроси по правде у сердца:
чем дальше отплывали мы от Греции,
не радовался ли ты? И можно ли насмешками
над этим эллинов унизить в нас?
Признаем правду: эллины и мы,
да, эллины, и никуда от этого не деться,
но в нас любовь, в нас - пыл и страстность Азии,
но в нас любовь, в нас - пыл и страстность,
в эллинском мире странные и чуждые.
Нет, нам с тобой, философам, не пристало,
Гермипп, нашим царькам уподобляться
(ты вспомни, как смеемся мы над ними,
когда они зайдут, бывало, в наши школы),
чей греческий - заемный, напоказ -
или омакедоненный - вот слово! - облик
не может скрыть неодолимо рвущейся
наружу Мидии или Аравии,
какими бы уловками бедняги
всем на смех ни старались спрятать их.
Нет, это нам с тобою не пристало.
Ни нас, ни греков недостойна эта мелочная спесь.
Кровь Сирии, египетская кровь
течет по нашим жилам. Нам ли ее стыдиться,
крови, которой следует гордиться?