Skip to main content

Рике

Клянчали платформы: оставайся!
Поезда захлебывались в такте,
и слова, и

Рике

Клянчали платформы: оставайся!
Поезда захлебывались в такте,
и слова, и поручни, и пальцы,
как театр вечером в антракте.

Твоя нежность, словно ты с испуга,
твоя легкость, словно ты с балета,
свои плечи, волосы и губы
ты дарила ликованью лета.

Рассыпались по стеклу дождины,
наливаясь, ночь текла за город,
тени липли, корчась на заборах.

И фонарь, как будто что-то кинул,
узловатый, долгий и невинный,
все следил в маслящееся море.

Да, ночь пространна!
За изгибом веток
изгиб дорог,
изгиб моей судьбы,
о тишина путей,
ночей, ве

Да, ночь пространна!
За изгибом веток
изгиб дорог,
изгиб моей судьбы,
о тишина путей,
ночей, ветвей,
мне ведом
тот путь путей,
коснувшийся стопы.

Ночь как туннель,
и в мире какофоний
ночных дорог,
где оживает страх,
стоят спокойно
царственные кони
в зеленом сгустке
сумеречных трав.

Ночь — воскресенье душ,
и четкость очертаний
я с каждым шагом вынужден терять,
и смутность мира
за чертою званья,
как дикое пространство бытия.

Там круговерть ветвей,
стопа, коснись дороги,
где круговерть судьбы
роняет след.
Не бойся звезд,
идущие как боги,
как в день творенья,
выйдем на рассвет.

По взморью Рижскому, по отмелям,
ступал по топкому песку,
у берегов качался с лодками,
пустыми ло

По взморью Рижскому, по отмелям,
ступал по топкому песку,
у берегов качался с лодками,
пустыми лодками искусств,

а после шел, сандали прыгали,
на пояс вдетые цепочкой,
когда мы встретились за Ригою
как будто бы на ставке очной,

без изумления любовников,
оцепенения при встрече,
сарая ветошная кровля
дождем играла: чет и нечет,

и мы слонялись по сараю,
гадая: знаешь или нет,
и наша жизнь, уже вторая,
казалась лишнею вдвойне,

а море волны не докатывало,
и был фонарь похож на куст,
и наша жизнь была лишь платою
за эту комнату искусств.

Рике

Сохрани эту ночь у себя на груди,
в зимней комнате ежась, ступая, как в воду,
ты вся —

Рике

Сохрани эту ночь у себя на груди,
в зимней комнате ежась, ступая, как в воду,
ты вся — шелест реки,
вся — шуршание льдин,
вся — мой сдавленный возглас и воздух.

Зимний воздух и ветер. Стучат фонари,
как по стеклам замерзшие пальцы,
это все — наизусть,
это все — зазубри,
и безграмотной снова останься.
Снова тени в реке, слабый шелест реки,
где у кромки ломаются льдины,
ты — рождение льдин,
ты — некрикнутый крик,
о река, как полет лебединый.

Сохрани эту ночь, этот север и лед,
ударяя в ладони, как в танце,
ты вся — выкрик реки, голубей разворот
среди белого чуда пространства.

Троллейбусы уходят в темноту,
дрожат дворцы, опущенные в воду,
и прирастают крыльями ко льду
по-п

Троллейбусы уходят в темноту,
дрожат дворцы, опущенные в воду,
и прирастают крыльями ко льду
по-птичьему раскинутые своды.

Опять ты здесь, безумец и летун,
опять за ночь ты платишь чистоганом,
и, словно мышь, накрытая стаканом,
ты мечешься на каменном мосту.

Все — лжелюбовь: мгновенности реку,
твои глаза, закрытые ладонью,
и всплеск твоей опущенной руки.

Нас все равно когда-нибудь догонят.
Нас приведут и спросят в темноту:
зачем в ту ночь стояли на мосту?

Каким теперь порадуешь парадом,
в какую даль потянется стопа,
проговорись, какой еще утратой
ошел

Каким теперь порадуешь парадом,
в какую даль потянется стопа,
проговорись, какой еще утратой
ошеломишь, веселая судьба,

скажи, каким расподобленьем истин
заполнится мой промысел ночной,
когда уже стоят у букинистов
мои слова, не сказанные мной.

Гони меня свидетеля разлада
реальности и вымыслов легенд,
покорного служителя распада
на мужество ия сный сантимент,

и надели сомнением пророчеств,
гони за славой, отданной другим,
сведи меня с толпою одиночеств
и поделись пророчеством моим.

СОНЕТ



За голосом твоим, по следу твоему,
за голосом, как за предназначеньем,
вдоль фонарей — там улица в дыму
холодного и тихого свеченья.

Вот лестница! Укройся здесь. В словах.
Ступая на разорванные плиты,
ты узница, ты требуешь защиты,
но ты мертва, и тень твоя мертва.

Тянулась ночь. Так тянут за собой.
Куда-нибудь. Так вытянуты ливни.
Как хороша ты, Господи, как дивна!

Вот дым качает месяц голубой.
Изломан март, и тянется трава,
где улица, как тень твоя, мертва.

'За жар души, растраченный в пустыне...'
Лермонтов

Еще, как Гулливер

'За жар души, растраченный в пустыне...'
Лермонтов

Еще, как Гулливер, пришит я
к тебе двужилием любви,
и в этой стуже необжитой
прости мне горести мои!

Нет, не тебе случайный жребий
моей судьбы, твоих: прощай!
сырого неба одобренья
и ложной тяжести в плечах.

За тихий выкрик умиранья,
за весь разор — благодарю,
за холод набожных окраин,
за страх и горечь к январю.

Благодарю за то, что ведом
тебе уют февральских вьюг,
за все привязанности к бедам,
за тихий свет благодарю!

Зоосад



Я сад люблю, где черные деревья
сближеньем веток, дальностью стволов,
меня приемлют и в залог доверья
мое благословляют ремесло.

Но сад другой, уже с другой судьбою
Без тишины стволов и воздуха ветвей
меня зовет своей животной болью
печальный сад, собрание зверей.

Салют вам, звери: птицы и верблюды,
зачем вам бег, паденье и полет,
когда мой человеческий рассудок,
вам верное спокойствие дает?

Грызите мясо скучное и бейте
железо вертикальное клетей,
когда на вас внимательные дети
глядят глазами завтрашних людей.

И вы тревожьте их воображенье
тоской степей и холодом высот,
а мозг детей — веселое броженье —
их в странствия, волнуясь, поведет,

а город будет гнать автомобили
и замыкать пространства площадей,
и ваши лапы, туловища, крылья
встревожат память дальнюю людей,

среди домов, сужающих высоты,
как разумом придуманный баласт,
животные, лишенные свободы,
вы — лучшая символика пространств,

и нас уже зовет шестое чувство,
как вас гнетет привычная печаль,
салют вам, звери, мудрое кощунство
нам дарит мира вырванную даль.

По городу пойду веселым гидом
и одарю цыганку за цветок,
последнйи снег, капелями изрытый,
ужне н

По городу пойду веселым гидом
и одарю цыганку за цветок,
последнйи снег, капелями изрытый,
ужне не снег, а завтрашний поток.

Развесь, весна, над улицами ливни,
где тихая шевелится река,
где, отражаясь в сломанные льдины,
под облаками мчатся облака.

Лепи, весна, душа моя, планеты,
пока сады твои еще мертвы,
гони меня, как прожитые беды,
по желтому асфальту мостовых.

Храни мои нелепые потери,
и, когда мысль последняя умрет,
остановись, душа, роняя перья,
но вдруг опомнись и начни полет.

Войди в других, под ребра, как под своды,
и кто-то, проходя по мостовым,
вдруг, осенясь весеннею погодой,
чуть слышно вскрикнет голосом моим.

Вот человек, идущий на меня,
я дулаюсь короче, я меняюсь,
я им задавлен, оглушен, я смят,
я пораж

Вот человек, идущий на меня,
я дулаюсь короче, я меняюсь,
я им задавлен, оглушен, я смят,
я поражен, я просто невменяем,

о, что задумал этот великан,
когда в музеях сумрачных шедевры
обнажены и мерзнут и векам,
как проститутки, взматывают нервы,

а за оградами шевелятся сады,
и портики тяжелые на спинах
литых гигантов, и кругом следы
изящества и хрипов лошадиных,

как непонятен гений и талант,
живет он в нас или живет помимо,
как в яблоке, разбитом пополам,
живут сады, как будто в спячке зимней,

все знать вокруг и ничего не мочь,
входить творцом и уходить вандалом,
но будь во мне, дурачь меня, морочь
предчувствие великого начала,

и вдруг я вырос, кончился мираж,
гигант шатнулся, выдохся, отхлынул,
остался мир, балдеющий, как пляж,
и всевозможный, как осенний рынок,

теперь иду спокойный человек,
несу свой торс, пальто несу и шляпу,
моя нога вытаптывает снег,
и облака игрушечные виснут.

Ты приняла свое распятие,
как грех стыда осатанелого,
не угрожая мне расплатами,
но восклицая: чт

Ты приняла свое распятие,
как грех стыда осатанелого,
не угрожая мне расплатами,
но восклицая: что я делаю?

Вот только комната — не озеро
(там лилия была, Офелия,
цветок корон), но не вопросами
измучила меня — несмелостью,

и только стыд, как след преследуя,
останется, чтоб память мучая,
водить любить, смущать пленерами
и обнаженных тел могуществом,

но жен мы не забыли, празднуя
измену, вечным ритуалом
мы проклинать себя опаздывали,
а впрочем, что нам оставалось?

Мы жен любили как любовники,
им изменяли как любовницам,
а ты была лишь слабой кровлею,
а если больше — это вспомнится,

так помни след стыда, не сетуя
на роль вторую, из статистов
мы начинали путь, поэтому
прости меня за то неистовство.

Литературоведческие сонеты

1

И Мышкин по бульвару семенит,
сечется дождик будто не к добру.
Я отщепенец, выкидыш семьи
тащусь за ним в какой-то Петербург.

Стекают капли вниз по позвонкам,
я подсмотрю за ним, как я умру,
Скажите, князь, к какому часу зван
Ваш милый дар, куда вы поутру?

Ваш милый дар, похожий на шлепок.
О, как каналы трутся вам о бок,
когда один на улочках кривых
Вы тащите щемящий узелок.

А после пишете с наклоном головы,
как подобает вам: иду на вы!



2

Зима. Снежинки все снуют.
Бог с ними, с этой канителью!
Ах, как же, князь, я узнаю...
но, князь, вы ранее в шинели

изволили. Как почерк ваш?
Все тот, что был и не украден
ваш узелок, ваш саквояж,
комочек боли, Христа ради!?

На лучше прочь от этих мест,
от этой тени Петербурга.
Куда вы тащите свой крест
один по страшным переулкам,

как от удара наклонясь?
Куда спешить? Ограбят, князь.

Плафон второго этажа
среди подробных сучьев
один - на сад весь - не дрожал:
сад мучился падучей.

Плафон второго этажа
среди подробных сучьев
один - на сад весь - не дрожал:
сад мучился падучей.

Тоску ночных госпиталей
или дворов четвертых
январь сводил с лица калек,
а кое-где и мертвых.

Но тем был явственней разрыв
меж ним и тем, что помнил:
осока, стрекот стрекозы,
жуки, валежник, полдень,

то ли вдали большой гарем
петлял сосновым бором,
но, может быть, что вместе с тем
в стволах белело взморье.

Но как бы ни было, пейзаж
разрывов, снов и пауз
писался с Вас, но был не Ваш,
но мной с тобою связан.

Здесь было что-то от платформ,
от рухляди и пота,
был взвешен за окном плафон,
своей лишенный плоти.

Стекло делило бытие,
деля, таило третье —
пустой намек — ан, вдруг убьет?
почти подобный смерти.

Но ты была отделена,
как зеркалом подобье.
Пейзаж окна. Плафон. Стена.
И ты, как сад, подробна.

По вестибюльной скуке города
перевечернего, по скуке
к дождю приподнятого ворота
я узнаю о Петерб

По вестибюльной скуке города
перевечернего, по скуке
к дождю приподнятого ворота
я узнаю о Петербурге
подробности, и с ними в саду
иду и мыслю непрестанно,
пока слагается в осадок
рассказ о будных арестанта.

'Как бедный шут о злом своем уродстве,
я повествую о своем сиротстве...'

'Как бедный шут о злом своем уродстве,
я повествую о своем сиротстве...'
М.Цветаева

Принимаю тебя, сиротство,
как разлуку, разрыв, обиду,
как таскают уроды де Костера
на высоком горбу планиду.

Принимаю как сбор от сборищ,
а дороги легли распятьем,
где утраты одни да горечь,
там высокая в мире паперть.
Там высокие в мире души
расточают себя как данью,
принимая свой хлеб насущный
наравне с вековечной рванью.

Плаш поэта — подобье рубища,
о стихи, о мое подобье,
для нетленного мира любящих
одарю себя нелюбовью,

как дорогой, горбом и папертью,
как потерей того, с чем сросся,
предаю себя, как анафеме,
нерикаянному сиротству.

Сонет



Еще зима. Припомнить, так меня
в поэты посвящали не потери:
ночных теней неслышная возня,
от улицы протянутая к двери.

Полно теней. Так бело за окном,
как обморок от самоисступленья,
твои шаги, прибитые к ступеням,
твою печаль отпразднуем вином.

Так душен снег. Уходят облака
одно в другом, за дикие ограды.
О эта ночь сплошного снегопада!
Так оторвись от тихого стекла!

Троллейбусы уходят дребезжа.
Вот комната, а вдруг она — душа?

Беседа

Где кончаются заводы,
начинаются природы.
Всюду бабочки лесные -
неба легкие кусочки, -
так трепещут эти дочки,
что обычная тоска
неприлична и низка.
Стадо божиих коровок
украшает огород
и само себя пасет.
Обернувшись к миру задом
по привычке трудовой,
ходит лошадь красным садом,
шею кончив головой.
Две коровы сходом Будд
там лежат и там и тут.

На груди моей тоски
Зреют радости соски,
присосись ты к ним навеки,
чтою из них полились реки!
Чтоб из рек тех тростники
и цветы в мошке и осах
я б срывала на венки
для себя длинноволосой.

Чересчур, увы, печальный,
и в радости угрюм,
и в природе зрю не спальню,
а пейзаж для чистых дум.
К виду дачного участка
приноровлены качели,
станем весело качаться,
чем грешить на самом деле.

Где я сама к себе нежна,
лежу всему вокруг жена,
телом мягким как ручей
обойму тебя всего я,
и тоску твоих речей
растворю в своем покое.

О, как ты весело красива
и как красиво весела,
и многорукая как Шива
какой венок бы ты сплела!

Я полна цветов и речек,
на лугу зажжем мы свечек,
соберем большие стаи,
посидим и полетаем.

Хоть ты заманчива для многих
и как никто теперь нага,
но не могу другим, убогим,
я наставлять с тобой рога,
они ужасно огорчатся,
застав меня в твоей постели,
к природе данного участка
прибиты длинные качели...
летят вдоль неба стаи птичьи,
в глубь болот идет охотник,
и пейзаж какой-то нищий
старым дождиком приподнят,
но по каинской привычке
прет охотник через терни,
чтоб какой-нибудь приличный
отыскать пленэр для смерти.

Я полна цветов и речек.
На лугу зажжем мы свечек.
Соберем большие стаи.
В тихом небе полетаем.

Павловск


Уже сумерки, как дожди.
Мокрый Павловск, осенний Павловск,
облетает, слетает, дрожит,
как свеча, оплывает.
О август,
схоронишь ли меня, как трава
сохраняет опавшие листья,
или мягкая лисья тропа
приведет меня снова в столицу?

В этой осени желчь фонарей,
и плывут, окунаясь, плафоны,
так явись, моя смерть, в октябре
на размытых, как лица, платформах,
а не здесь, где деревья - цари,
где царит умирание прели,
где последняя птица парит
и сползает, как лист, по ступеням
и ложится полуночный свет
там, где дуб, как неузнанный сверстник,
каждой веткою бьется вослед,
оставаясь, как прежде, в бессмертье.

Здесь я царствую, здесь я один,
посему - разыгравшийся в лицах -
распускаю себя, как дожди,
и к земле прижимаюсь, как листья,
и дворцовая ночь среди гнезд
расточает медлительный август
бесконечный падением звезд
на открытый и сумрачный Павловск.

Послание в лечебницу



В пасмурном парке рисуй на песке мое имя, как при свече,
и доживи до лета, чтобы сплетать венки, которые унесет ручей.
Вот он петляет вдоль мелколесья, рисуя имя мое на песке,
словно высохшей веткой, которую ты держишь сейчас в руке.
Высокая здесь трава, и лежат зеркалами спокойных небыстрых небес
голубые озера, качая удвоенный лес,
и вибрируют сонно папиросные крылья стрекоз голубых,
ты идешь вдоль ручья и роняешь цветы, смотришь радужных рыб.
Медоносны цветы, и ручей пишет имя мое,
образуя ландшафты: то мелкую заводь, то плес.
Да, мы здесь пролежим, сквозь меня прорастает, ты слышишь, трава,
я, пришитый к земле, вижу сонных стрекоз, самолет, тихий плес и сплетенье цветов
то пространство души, на котором холмы и озера, вот кони бегут,
и кончается лес, и, роняя цветы, ты идешь вдоль ручья по сырому песку,
вслед тебе дуют флейты, рой бабочек, жизнь тебе вслед,
провожая тебя, все зовут, ты идешь вдоль ручья, никого с тобой нет,
ровный свет надо всем, молодой от соседних озер,
будто там, вдалеке, из осеннего неба построен высокий и светлый
и чистый собор,
если нет его там, то скажи, ради Бога, зачем
мое имя, как ты, мелколесьем петляя, рисует случайный, небыстрый
и мутный ручей,
и читает его пролетающий мимо озер в знойный день самолет.
Может быть, что ручей - не ручей,
только имя мое.
Так смотри на траву по утрам, когда тянется медленный пар,
рядом свет фонарей, зданий свет, и вокруг твой безлиственный парк,
где ты высохшей веткой рисуешь случайный, небыстрый и мутный ручей,
что уносит венки медоносных цветов, и сидят на плече
мотыльки камыша, и полно здесь стрекоз голубых.
Ты идешь вдоль ручья и роняешь цветы, смотришь радужных рыб,
и срывается с нотных листов от руки мной набросанный дождь,
ты рисуешь ручей, вдоль которого после идешь и идешь.

История в фотографиях (481)

16

Галь Гадот во время службы в Армии обороны Израиля. 2005-2006 годы. Анджелина Джоли, 1991 г. Кольцо с замком, Италия, XVI век. Уинстон Черчилль с сыном Рандольфом и внуком Уинстоном в коронационном од...

История в фотографиях (480)

61

Мoдель "Cтатуи Свoбоды" 36-лeтняя Изабeль Бoйе, Лив Тайлер, 1996 г. Жан-Клод Ван Дамм в Каннах. Франция, 1993 год. Траурная одежда графа Магнуса Браге на похоронах шведского короля Карла XIV Юхана, 18...

7 умерших актеров фильма Василия Шукшина «Калина красная».

337

Драматический фильм «Калина красная», постановщиком которого стал Василий Шукшин, вышел на экраны в 1974 году. Лента стала единственной работой известного режиссера, снятой на цветную кинопленку, и за...

История в фотографиях (478)

213

Принцесса Монако Грейс, 1966 год. Барбара Брыльска в молодости, 70-ые. Легендарный джазовый трубач Чет Бейкер с женой Халемой, Калифорния, 1955 год. Бритни Спирс, конец 1990-х...

История в фотографиях (477)

254

Вселенная захлопнулась: невероятная коллаборация Месси и Роналду для Louis Vuitton. Японские доспехи, XVIII век....