Дыша недвижными ветрами,
От ворожбы своей нема,
Стоит стоймя в зеркальной раме
Мучнисто-меловая тьма, —

Ни звёздной синьки на мольберте,
Ни утреннего багреца.
У этой дуры, как у смерти,
Провалены черты лица.

Ей ни к чему ни злость, ни жалость,
Ни отворотное питьё,
Так отчего дыханье сжалось
Не за себя, а за неё?

Да неужели так же точно
В той стародавней стороне
Белей известки потолочной
Стояла я в твоём окне?