Я сам собой из дома вышел.
Зимой, в конце второй декады,
неона красного превыше
трещали мёртвые цикады.

Вязало в горле от оскомы
созвездий, к небу пригвождённых,
и думалось о насекомых,
зимою замертво рождённых.

И неизменность облачений,
пейзажам вверенных по праву,
не приносила облегченья -
полсвета примеряло траур.

И то, что обрелось под спудом,
когда ни всхлипов и ни жалоб
уже не слышно ниоткуда,
есть просто обретенье жабер.

Я в бытность получеловеком,
взобравшись к Богу на качели,
летал, и набивались снегом,
как солью, жаберные щели.