Я ненавижу поэтов,
Заворачивающих сопли в строки!
Брезгуя буквами весело,
Словно стригут себе ногти.
Продавливают бумагу ручкой
или пером царапают,
Но не находят нужного
И рифмой всё завязывают.
Я ненавижу рифмы
Они становятся гадкими
Когда под бездной бумаги
Переворачиваются и чавкают.
Белыми становятся строки
Не находящие себе утешенья
Поэтическая бездарность ночью
Открывает старые двери.
Молча сжимаются вены
Мысль работает чётко,
Но всё это лишено жизни
К смыслу привязано верёвкой.
Мокрыми пальцами жадно
Переворачивают страницы
Они ещё не знают,
Что и их склюют птицы.
Я ненавижу поэтов
Поэмами убегающих в страны
Где больше не нужно веры,
Где и без веры всё прокатит.
Мне хочется плюнуть в чернильницу,
Что бы разбавить пафос.
Но я, наверное, бессилен
Надо мной посмеются из жалости.
Катушка, как вечный двигатель
Тянет верёвку белую.
Я не писал стихов!
Мне не хватило смелости.
Слиться с другими станками
Именуемыми «пушкины» и «есенины»
Я не верю в твёрдость
Маяковских стихосплетений
Мне не нужно быть гением,
Что бы блевать от Блока
Всё кончится в одночасье
И я тоже умолкну.
А пока за окном машины
Шинами не находят асфальта
Я увижу истину
Убитую поэтами и их стихами.
Ты говорила мне о любви,
Хотя недавно тебя трахали двое!
Я видел, как тело твоё покрывалось грязью,
А простынь пропиталась кровью.
Я видел, как небо вскрывало вены
И багрянцем жидким закат тянулся.
Я видел, как твои глаза
Бритвой резали чужие руки.
Ты говорила, а я молчал,
Это было в душе…
как самоубийство,
как крик,
как слова,
как внезапный конец этого гнусного мира.
И очередное подобие божества
Вытирало ноги перед входом в квартиру.
«Это случилось быстро» - говорила ты
И меня вырвало на твою блузку.
Я видел как все твои слова о любви
Неумолимо тонули
Или их топили, как щенков топят
от великой любви.
Слава Матушке Царице!
Русский жалует народ,
Соблюдая и поверье,
Любит нашу старину,
И кокошник надевает,
И Царевен наряжает
В сарафаны и фату.
Слава Матушке Царице!
Русский жалует народ.
Чудотворца Николая
Величает церковь день,
Вместе празднует Россия
День любимого царя:
Жен и дочерей Боярских
Много, много в храм вступило
В платье Русском давних лет.
Слава Матушке Царице!
Русский жалует народ.
Люд рабочий, православный
Вкруг подъездов у дворца
Стал о празднике толпиться,
С земляками толковать:
'Вот наряды, как в деревне,
Ну, Боярыням спасибо,
Вновь теперь мы видим Русь.'
Слава Матушке Царице!
Русский жалует народ.
Обитая в сердце, радость
Выступает на лицо,
Все исполнены восторга
И друг другу говорят:
'Мы слыхали дедов речи,
Что святое предков слово
Крепко, твердо без порук.'
Слава Матушке Царице!
Русский жалует народ.
Нужны ль прихоти чужие
Где сияет красота,
Как в ночи звезда небесна?
Под повязкой парчевой,
Восхитительна, прелестна,
Лучше, нежель под беретом,
Роза без прикрас мила.
Слава Матушке Царице!
Русский жалует народ.
Рифмушкин говорит:
'Я славою не сыт;
Собранье полное стихов моих представлю,
По смерти я себя превозносить заставлю,
Изданье полное - прямой венец труда!
Нет нужды в справке,
Остаться я хочу, остаться навсегда...'
Приятель возразил: 'У Глазунова в лавке.'
Кубра! ты первая поила
Меня пермесскою водой,
Младое чувство возбудила
Прельщаться греков простотой.
Я на брегу твоем высоком
Всегда спокойным сердцем, оком
Ловил природы красоты;
Не знал кумиров зла, ни мести,
Не зрел рабов коварства, лести,
И собирать хотел цветы.
Хотел, подруги Феба, Музы,
По вашим странствовать горам,
Нося прелестные мне узы,
Курить пред вами фимиам
И воду пить пермесских токов,
Как Ломоносов, Сумароков,
Парил я в мыслях на Парнасе,
Дерзал стремиться вслед Гомера;
Но вдруг представилась Химера,
Исчезла мысль, и дух погас.
Кубры оставя ток прозрачный
Приятных и спокойных вод,
В предел я поселился мрачный,
В превратный пояс непогод,
Где светлый жезл куют морозы,
Весной дышать не могут розы,
И где сердитый царь Борей,
Неистовым свирепством полный,
Далече посылает волны
Губить богатый злак полей.
Кубра, виясь кольцом и ныне,
Спешит мои березки мыть,
Течет торжественно в долине.
Зачем не суждено век жить
Мне там, Кубра, твое где ложе,
_Где те, кто мне всего дороже_,
Где я без желчи воду пил,
В восторге радостном и мире
Играл среди весны на лире,
И сладость бытия вкусил.
Хребет свирепого Нептуна
Пловец стремится попирать,
И стрелу грозную Перуна
Средь бурь дерзает отражать.
Когда смирятся моря бездны,
Весельем дышит брег любезный,
Наскучит смертоносный вал,
К пенатам кормчий возвратится;
Раскаянье в душе родится,
И подвиг славы скучен стал.
В игривых мне волнах являет
Кубра обилие чудес,
И мысль крылатая летает
На свод лазуревый небес.
Далече простираю взгляды:
В эфире плавно мириады
Своей катятся чередой;
Громады гор, вод быстрых бездны
И смертного труды полезны
Теперь сияют предо мной.
Что протекло, возобновляю
По воле в памяти моей;
С Сократом вместе обитаю
Благотворителем людей.
Дух любопытственный насытить
И созерцанием восхитить -
Источник истинный утех;
На мир раскинуть мысль свободну,
Постигнуть красоту природну -
Веселие превыше всех.
Пускай Кубры прозрачной воды
Мне в сердце радости вольют,
И лет моих преклонных годы
Без огорчений протекут.
Она мила между реками:
Приятно щедрыми судьбами
Я совершаю срок годов.
Я начал здесь играть на лире,
Засну, оконча песнь Темире,
При шуме от ея валов.
Задумал птичий род вновь сделать уложенье,
На что вельможи, знать, к чему полезен трон?
Все птицы собрались дел знатных в уваженье,
Хотели издавать закон.
Разумные, разумно предлагали,
А птицы крикуны их толк опровергали;
Вороны каркали: на что Орлы,
И соколы?
Они горды и злы.
Дела свои решить мы и без них умеем,
И птиц разбойников казнить мы смеем.
Воронам коршун так: пускай, закон
Извольте утверждать, как вам угодно,
Свободно;
Но толковать закон,
Ни к делу допускать - нельзя ворон.
Я слезы зрел твои! и знаю их причину:
Ты в жертву их несла Киприды хитрой сыну.
Я видел, чувствовал - счастливый в жизни час! -
Как перлы чистые катилися из глаз
И на уста мои горящие спадали,
И прохлаждали их, - и вдруг воспламеняли.
Питая вместе грусть и сладостный восторг,
Волненья чувств моих я различить не мог;
Не знал, мне должно ли прощаньем веселиться,
Или в разлуке злой печалию томиться?
Самопожалован мудрец,
Который всех наук начало и конец
С собой на языке всечасно носит,
И слушать только просит;
Всегда кричать готов,
Что Пифагор великий философ,
И вопрошает всех: какое знатно слово
Так славно мудрецу дает величье ново;
Каким он правилом заставил отличать
Себя? В ответ ему: умей - молчать.
Пернатые Орфеев хоры
Меня восхитили теперь;
Леса, поля, долины, горы
Открыли в храм Фантазьи дверь;
Богатые красы природы,
Цветы, ключей шумящих воды,
Густая рощей мирных тень,
Мой нежат слух, прельщают очи;
Луны мерцание средь ночи
Мне представляет Музы сень.
Уже в сиянье багряницы
Полмира снова Феб облек,
Овечки кроткие, телицы
Толпятся у прохлады рек;
Уже пастушки голос нежной
Твердит о страсти неизбежной;
И солнечный слабея свет,
Скользя веселых нив по злату,
Поспешно клонится к закату,
Но музы предо мною нет.
Кубры излучистой по брегу
Хариту мыслю я обресть;
Вкушая ароматов негу,
Желаю жертву ей принесть.
Пастушка Лиза мне сказала:
'Прохожий! у меня пропала
Из стада белая овца,
Ее сыскать пекусь всечасно.
Кубра! ты не грусти напрасно'.
Ласкает юного певца.
Не могут звуки громкой лиры
Томимый скорбью дух согреть,
Коль нет со мною здесь Темиры;
В разлуке с ней о ком мне петь?
Все радости река глубока
Влечет далече от потока,
Веселия мгновенен час,
Проходит счастья скоро время,
Утех воспоминанье - бремя
Отягощает только нас.
Восторги юности питала
Кубра, виясь внизу села,
Жезлом волшебным чаровала,
С струями радость унесла.
Куда ни обращаю взоры,
На испещренный луг и горы,
Везде один, везде грущу;
Среди печальных дум и слезных,
Друзей, родителей любезных
Напрасно при Кубре ищу.
Крылатый властелин природы
Прообразует вечность нам;
Земля и звезд блестящих своды -
Движения текущий храм;
Непостоянству все подвластно.
Прошедшее вещает ясно
Неисчислимость перемен;
Где гор чело, где были селы,
Являются морей пределы,
Ревет бурливых вождь премен.
Окрестности Пергама наги;
Рушитель царств и городов
Средь блат, в развалинах Карфаги
Герой таится от врагов*.
Роскошный сад Семирамиды,
Златые капища Авлиды
Травою, мохом поросли.
Петра воздвигнуты рукою,
Омыты здания Невою
Чело за облака взнесли.
Все изменяется всечасно,
Все гибнет, возрождаясь вновь;
Одно изящество прекрасно
Не истлевает, и любовь;
Надзвездные оставя сферы,
На крыльях пламенныя веры
Оне, при звуках громких лир,
Спускаются с высот небесных,
В различных образах прелестных
Утешить преходящий мир.
Я зиму на главе являя,
Не чаю Музой быть любим;
Но сердца огнь внутри пылая,
Уже талантом стал моим.
Оставя скоро дол глубокий,
Я вознесусь на холм высокий
От зримых далеко веществ,
Светил сияньем озарюся,
В реку восторгов погружуся,
Услышу гимн Творцу существ.
Не будем просить прощения!
Все позы давно испробованы!
В рамках дозволенного смущения,
под предлогом откровенного разговора.
Может пирсингом, разукрасив тело
И сбросив девственность – гору,
захочется новых ощущений,
тому, кто ещё не пробовал.
Эй, режиссер, включай камеру!
Новый выпуск «В Мире Животных»
Эти люди, сняв одежды,
обнажают прелесть тел потных.
Софиты пускают слюни
От зависти к происходящему.
Женский половой орган
съедает мужское начало.
А дальше по старой схеме,
дождём в оконные рамы.
Выделяют пот и сперму
на лицо светской дамы
благочестивые кавалеры.
Однажды было то зимой,
Когда снега обильны
И ветры сильны,
Лука, Матвеев сын, мой мальчик крепостной,
Дитя десятка лет в избе играл, резвился,
С палатей на порог, с порога на крыльцо
Шагнул, прыгнул, как яйцо скатился,
И в роще из избы в минуту очутился.
Случился в роще вор,
И он с Лукой имел недлинный разговор;
Конец был тот, в слезах мальчишка
Пришел домой без кафтанишка,
И ну бранить зиму, снега,
И говорит: зима строга,
В сугробах у себя таит для нас врага,
Но вскоре
Забыл мальчишка горе;
Меж тем проходит год и два и три и пять,
И в рощу мальчик тот идет зимой опять.
Не вора в роще он находит, но Анюту,
И ну у ней там поцелуи брать,
И волю дал рукам и грабить и орать.
Лука с Анютою возился не минуту,
Имел предлинный разговор;
Когда в деревню возвратился
Хвалить пустился
Снега, зиму,
И говорит с подругою прекрасной:
Куда как хорошо под вечер, в день ненастный
Зимой быть в роще одному.
Почувствуя Холеры тягость,
Спешит на торжищи народ {1};
Не постигая скорби корня,
Тоскует лакомств вредных раб:
Обители забав закрыты,
Не веют в тростнике зефиры;
Увяли на лугах цветы,
Пресеклись съезды и гулянья;
При встрече бар, простолюдинов,
О черной немочи запрос {2}.
Царь Россов бодрствует, не дремлет,
Унынья, страха чужд... Он рек!..
Одушевились миллионы {3},
Пред небом выю преклоня,
Мгновенно пали на колена,
Рыданья воссылают к Богу,
Спасенья просят у Творца.
Как благовонный дым кадила,
Огонь молитвы теплой, чистой,
Лазурный проницает свод.
О златострунная деяний знатных Лира!
Воспламеня певца безвестного средь Мира,
Гласи из уст его правдивую ты речь.
Я волн свирепство зрел, я видел Божий меч.
Владыка бурь восстал и сел на колесницу;
В Европе славную и первую столицу
Облек в унынье он, неизъяснимый страх;
К могиле близкие, младенцы в пеленах,
Все видят смерть, все зрят косы ее размах.
Вдруг море челюсти несытые открыло,
И быструю Неву, казалось, окрылило;
Вода течет, бежит, как жадный в стадо волк,
Ведя с собою чад ожесточенных полк,
И с ревом яростным, спеша губить оплоты,
По грозным мчит хребтам и лодки и элботы;
Растя в мгновение, приливная гора
Крутит водовики, сшибает катера
И одаль брызгами высоко к небу хлещет,
На камень, на чугун бесперестанно плещет.
Екатеринин брег сокрылся внутрь валов;
Мы зрим, среди Невы стоят верхи домов;
Непримиримые, бунтующие волны,
Из ложа выступя, порабощают стогны;
В частицах мелких пыль от влаги над рекой
Слилася в воздухе густою вскоре мглой;
По каменной стезе внезапно многоводной
Судам тяжелым путь уставился свободный.
Там ветры бурные, союзники реке,
С порывом ухватя плывущих на доске,
Сокроя от очей предметы им любезны,
В пределы мрачные свергают лютой бездны.
Все тонет, плавает по улице, рекам,
Спасенья нет коню, пощады нет волам.
При бурь владычестве лишь ветры грозно свищут,
Они среди пространств за добычею рыщут
И, уловя ее, бросают наугад;
Там кровля здания, там корабля снаряд.
Хоромы, с родины снесенные ветрами,
Стоят на пустырях с окошками, трубами
Решетке Бецкого дивился Альбион;
Через гранит с Невы, нависнув, плоскодон,
В нее нахлынул, пал и запер мостовую;
Волнуют ветры снедь и утварь золотую.
Свободе радуясь, средь накопленных вод
Летает огненный, шумливый пароход;
Но видя мост, дерзнул, - и путь найдя стесненный,
Ударился - и стал к нему, как пригвожденный.
Отважится ли кто, чей может сильный дух
О смерти бедственной вещать потомства в слух?
Цветущие красой три юные девицы
От страха мертвые лежали вдоль светлицы,
Хотя в нее еще не ворвалась река;
Одна в своей руке держала голубка,
И смерти вместе с ним подсечена косою.
Там старец мрачный - жив - терзался тоскою,
Средь разрушения блуждает будто тень
И вопиет: 'Где ты, любезная мне сень?
Где дочь и сыновья; где ты, моя супруга?
Без дома, без детей, лишенный сил и друга,
Среди печали злой, отчаяния сын,
Связь с миром перервав, скитаюсь я один.'
Приятность островов Петрополь украшала,
Окрестности его и Муза возглашала;
Все быстрое стекло любили Невских вод
И Феба из морей торжественный восход.
Но там свирепое явяся наводненье,
Отягощая мысль, не утешает зренье.
Пред днем молитвенным бесплотных в свете сил,
В твой навечерний день, Архангел Михаил,
С Петрополем в полдни событие ужасно,
Повсюду зрится вод скопление опасно.
Хотел могущий Бог нас гневом посетить,
И в то же время зло щедротой прекратить;
Водами ополчась по беспредельной власти.
Он сердце людям дал ценить других напасти.
Все кинулись к судам, все, окрылясь, бегут,
Все жизнь, жизнь ближнего, как жизнь свою брегут;
Текут с стихией в брань, призвав на помощь Бога,
Сам сердобольный Царь от высоты чертога,
Покорности к Творцу, любви к народу полн,
Послал жертв исхищать из уст свирепых волн.
Посланник воин был, и близ царя в сраженье
Зрел смерть лицем к лицу, зрел ужас, истребленье;
Ступя на бурный вал, до катера достиг,
Схватил его, летел, в час гибельный и миг
Догнал он водовик, на коем утопали;
Пусть волны злобные к нему не допускали,
Мужаясь в подвиге, усердием горя,
Спас погибающих, - и спас в глазах Царя.
Коль злополучие Петрополя известно,
То исцеление, поистине чудесно,
Ты, лира, огласи на крылиях молвы
По красным берегам и Волги и Москвы.
Быть может, возвратясь из океянов дальних,
Иной, услыша весть о бытиях печальных,
К речам свидетелей не преклоняя слух,
Вещает: 'Не был здесь явлений бурных дух,
К Петрополя красе мрак не касался ночи,
Меня обманывать мои не могут очи,
Здесь прежний царствует порядок и покой;
Петрополь осмотря, я был и за рекой,
На стогнах чистота, по-прежнему громады,
По-прежнему мосты, по-прежнему ограды;
Где наводненья след и где свирепость волн?
Весь град движения, занятий мирных полн
Кто стогны очищал, где от хором обломки?
Вулкана древнего по-прежнему потомки,
С железом ратуя, взялись за крепкий млат,
Я вижу в мастерских орудиев снаряд.
Обуревание жестокое природы,
Которое едва ль исправить могут годы,
Так скоро здесь могло успехи приобресть,
Что гости за моря отрадную шлют весть?
Или покрытый град свирепою водою
Возобновился вдруг волшебною рукою?'
Ах нет! Петрополь цел от бедоносных вод
Зефира кротостью, наитием щедрот.
Кто помощи других себе в напасти просит,
Благотворителю мольбы свои приносит.
А здесь несчастному не слезы нужно лить,
Чтоб сострадание в соотчичей вселить;
Благотворения великое здесь дело
Текло прямой стезей, достигло цели смело
В бедах не надобно предстателя искать,
Здесь ищут тех, кому потребно помогать.
Умолк на Бельте рев и онемели стоны,
Посыпалися здесь с престола миллионы;
Среди Петрополя от ярости злых вод
Пусть есть погибшие, - но, верно, нет сирот.
Любовью чистою, небесною согреты
Все у пристанища, упитаны, одеты,
Все, благости прияв священнейший залог,
Рекут: 'Средь тяжких зол есть милосердый Бог.'
По-Русски сочинять возможно чисто, плавно,
И при Неве стяжать бессмертно имя славно.
Препоны нет к тому. - Ужель единый Галл
Лавровые леса себе отмежевал?
Ужели он один ток светлый Иппокрены
Умел соединить с струями чистой Сены?
Не спорю - многие французские певцы
Приобрели давно бессмертные венцы;
Но сколько и у них на Пинде захромали
И, Муз искав, весь век в глаза их не видали?
Котинов множество, Прадонов бедных тьма;
Язык не виноват, коль нет в творце ума;
И естьли в голове не лягут мысли ладно,
Как ревность ни пылка - ты петь не будешь складно.
Мне скучен, надоел без доказательств крик,
Что груб, невычищен и беден наш язык;
Что нам возможно петь Царей, Героев, Бога,
Но что шутливого не достает нам слога;
Нет той веселости, той нежности в речах,
Какими славятся Певцы в других странах;
Что длинные слова, реченья стародавни
Не могут быть легки, затейливы, забавны;
Что менее ста лет у нас поют Певцы;
Что мы наставники себе и образцы.
Бесспорно - наш язык богатый, сильный, стройный,
Всем мыслям, чувствиям и лицам всем пристойный,
Являет способы обильные певцам
Греметь победну песнь Героям и Царям.
Коль Россам свойствен дух Виргиния, Мильтона,
Почто быть может чужд им дух Анакреона?
И резвый купидон, и общество зверей,
И острый Мома двор, и Флора средь полей
В России множество наперсников имели,
Которые луга, кустарники воспели;
И, тайные открыв натуры красоты,
На Северных снегах рассыпали цветы.
Потомству огласят Квинтилианы строги:
Здесь милой Душеньки построены чертоги.
Французы! ваш язык не то, что прежде был;
Свой блеск и красоту от Муз он получил.
Корнелий мыслию высокой удивляет,
Расин приятностью и чувствами пленяет,
Зрит тайны Молиер сокрытые сердец,
Берет Де Ла Фонтен за басенки венец.
Не сам язык возник, но разумы крылаты,
Но огненны сердца, но чувствия богаты
Удобны сообщить ему безмерный вес
И молнии рождать, и гром свести с небес.
У нас Мароны все, и все восторгом дышут;
Возьмут чернильницу, перо, бумагу - пишут.
В искусстве не узнав ни правил, ни конца,
Печатают стихи и ждут от Муз венца.
Но естьли бредни их венчает смех народный,
Творец не виноват; - а кто ж? - язык бесплодный!..
Не диво, что у нас стихов негодных тьма,
В которых смысла нет, ни вкуса, ни ума.
Тот хочет быть высок, другой быть хочет сладок,
Совсем не ведая, что слог и что порядок.
Один, из старины тяжелый взяв запас,
Которого поднять не в силах сам Пегас,
Чтоб вежливей сказать, сплести любви веночки,
Любезной говорит: _мы быхом голубочки_!
Тот к другу в грамотке, прияв нам чуждый тон,
_Из Киева в Москву приходит на поклон_; {7}
И, оборот схватя несвойственный и бедный,
Приносит языку красы в подарок вредны.
Мне скажут вопреки: 'Отколь примеры взять?
Где в слоге оборот красивый почерпать?'
Творцу искусному не может быть препоны;
Гласит он языку, как Царь, свои законы.
Из груба вещества, из мраморных столбов
Бессмертный Фидиас образовал Богов.
Гораций - славный Муз любимец и любитель,
Совместник Пиндара, Поэтов просветитель,
Давно прекрасными стихами возвестил, {8}
Что рок здесь всем вещам пределы положил;
Что горы рушатся и понты иссыхают,
Подобно так слова конец себе сретают.
Употребленье, Царь всевластный языков,
Приемлет новые на место старых слов.
И ты, певец, не чти в числе красот великих
Невнятный никому набор речений диких;
Согласно с временем, речь плавну избери,
Как нежны Грации, стихами говори.
Так Римлян Флакк учил, так поучает Россов
Наш Северный орел, великий Ломоносов,
Он древня языка проник высокой дух,
Но оскорблять не смел ни разум наш, ни слух.
Как гордая река, стремяща быстры волны,
Так он, величеством и светлым духом полный,
Определяет цвет и виды всем вещам,
Прельщает звуками и вес дает словам.
Венчают похвалой его потомки поздны,
Певцам судьи сии неумолимы, грозны.
Он знал высокой дух искусством подкреплять
И слово каждое где должно поставлять.
Коль спросишь: где язык? - возьми Славянски книги,
И их не почитай за тяжкие вериги;
Они светильники, хоть от премены лет
Их луч не теплоту, а блеск единый льет.
Бессмертны красоты в сатирах Кантемира,
Но слог подвергнулся премене общей мира.
Бери сокровища из древней кладовой,
Придав им новые и образ и покрой;
Располагай стихи ты правильно по-Русски;
Ни мысли не слагай, ни речи по-Французски.
Не спорю я о том, хорош чужой язык,
Но, с Русским смешанный, несвойствен, груб и дик;
Хотя исполнен ты, Пиит, огня и дара,
Без знанья в языке не мчись вослед Пиндара;
Когда язык себе чрез труд не покорил,
На подвиг не дерзай, - в тебе не станет сил.
Душа поэта дар - я утверждаю смело;
Но краски где возьмешь очам представить тело?
Готовы бытия природы на руке;
Но дар их оживлять - искусство в языке.
Как Ариадны нить влюбленному Тезею,
Язык поэту вождь, какой идти стезею.
Местоимение, Наречие, Глагол,
Пускай бессмыслицы - вина пииту зол.
Соединение меж рифмы и рассудка
Покажется смешно, однако, и не шутка.
На Пинде множество преславнейших певцов,
Слог чистый не блюдя, мрачили блеск венцов.
Виргилий и Расин язык не оскорбляли,
И слога чистотой читателей пленяли.
Коль знаешь свой язык, дерзай бесстрашно в путь:
Попутный ветр тебе приятно будет дуть;
Ты быстро пролетишь места, где гор вершины
Грозят обрушиться морских валов в пучины,
Где бурей грозных Царь, где яростный Борей
Двумя стихиями разит среди морей.
Коль в мысли дерзостной предпримешь подвиг звучный
Потрясть Олимпа свод, как Бриарей сторучный,
Тебя не устрашит ни гнев морских валов,
Ни пламень тартара, ни грозный треск громов.
Коль дух твой угнели явления ужасны,
Предстанет пред тебя натуры лик прекрасный:
Там холмик, там ручей, там кроткий василёк,
Там Сильвия плетет для милого венок,
Зефиры нежатся, поверх воды порхают,
Лилеи с розами, сцепясь, благоухают;
Стекается красот многообразных тьма
Для мысли пламенной, для сердца и ума.
Будь мыслями высок, а в слоге чист и плавен,
Тогда твой будет стих величествен, забавен;
Тогда бери кинжал, или с зверьми шути:
К Кастальскому ключу другого нет пути.
Коль чужд тебе язык, иль скуден дар природный,
Простися с Музами, твой будет труд бесплодный.
От стихотворного отстань ты ремесла;
Ползущих на Парнасе не умножай числа.
Нептун, свирепый бог морей,
Которого на гнев привел Борей,
Трезубцем дно стран влажных раздирает
И люто корабли несчастны пожирает.
Матросы, кормчие и спутники, смотря,
Что гневались моря,
В несноснейшей печали
Молитвой небеса и стоном отягчали.
Один глупец хотел отпускную писать;
Служитель был охоч свой язычок чесать
И говорит в ответ: Нептун, Фетида
Слугу и барина готовы взять без вида.
Борей свирепыми крылами
Шумя, в подсолнечной летит,
Колеблет гордыми дубами,
Ярится, злобствует, свистит;
Природу люто обнажает,
Ея всю прелесть поражает,
Ковры зелены и цветы
Лишаются сиянья, блеска
Средь звуков грома, молний треска
Грядешь на царство, Осень, ты.
Умолкли птичек нежны хоры,
Лишь глас совы поет в ночи,
Увяло царство красной Флоры,
И томно не журчат ключи;
Нахмурились угрюмо воды,
В лугах престали хороводы,
Веселье скрылось и любовь,
Бегут резвясь игры и смехи;
Прощайте на земле утехи,
Доколь весна не придет вновь.
Угрюмо царство и сурово
Приносишь, осень, ты земле;
Сковать природу все готово.
В порфире бурь, дождей во мгле
Мертвит и твой приход, и сила;
Натура в сиротстве уныла
Беспечной томною рукой
Тебя без радости сретает,
И пир богатый учреждает,
Скопленный летом и весной.
Пришла - и бури за тобою!
Наперсник ближний твой Борей,
Стихии радуясь борьбою,
Ревет в лесу, среди морей,
И флоты в бездну повергает,
И сонмы кедров низлагает,
Шутя погибелью, бедой,
Когда все истощив угрозы,
Ведет во след снега, морозы
С зимою хладною, седой.
Но пусть натурою играешь,
Блюдя установленный чин; -
Ее всегодно ты караешь
По власти Вышнего судьбин:
Весна и лето вновь родится,
Собой природа возгордится,
Когда восчувствует их власть,
И солнце пышно пред очами
Явится с жаркими лучами
Свершать определенну часть.
Но придешь ли ко мне обратно
Ты, время сладостно весны?
О время быстро и приятно!
Твои мечтания и сны
Утехой душу наполняют;
Сокровища не заменяют
Игрушек вешнего часа.
Где взять восторги те сердечны,
Минуты радостны, беспечны?
Где скрылася весны краса?
Весна моя свой круг свершила,
Уже и лето протекло;
Своих ты радостей лишила;
Я твой полет не чту за зло.
Спокоен в осень, равнодушен,
Судьбине, благости послушен,
На малой ладие теку,
Осенню песнь на лире строю,
Невинной тешу мысль игрою
И в осень дни отрадны тку.
Огромны здания больницы,
Полмертвые пьют жизни сок,
Граждане знатные, вельможи,
От смерти входы сторожат;
Сугубя миг, врачи всечасно
Пространство облетают града,
Их ум крылатый, быстрый взор,
Под кровом хижин и в чертогах
Страдальцев бедных видят муки
И облегчение несут.
Отцов и матерей лишенны
Покров младенцы обрели,
Благотворенья длань открыта,
Сирот встречая колыбель.
Кто на умерших кинул взоры,
Кто обеспечил их в могиле? -
Великодушный Царь-отец:
Отвсюду полилося злато,
Святому следует примеру
Сословие купцов, Бояр.
Скорее в погреб, не ленися,
Подай шампанского, Степан,
С бутылкою Аи явися,
Налей, не пеня, мне стакан.
О верны други Аполлона!
На холмах светла Геликона
Осушим всю бутыль до дна;
Се новый Флакк, любимец Неба,
Украшенный дарами Феба,
Взлетел на Пинд, вспрянув от сна
Ты счастлив стал, известен свету
В печати и знаком с молвой;
Твой дух, твоя хвала Поэту
Летят в обертке голубой,
Державина порывом полны,
На отдаленны Псела волны,
Родительский утешить дом;
Но сам в коричневом жилете,
Забыв о злой поэтам Лете,
Бредешь в присутствие пешком.
Восторгом сладким упоенный,
При звуке громогласных лир,
На розах возлежа, волшебный
Перед собою видишь мир!
Пусть зависть жнет певцов отрады,
Косые обращая взгляды,
Шипит и по следам ползет;
Тебя шипеньем оглушает,
Надежду лестну отгоняет
И яд на лирны струны льет.
Пусть алчет Фурия всечасно
Огонь небесный потушить:
Она терзается напрасно -
Нельзя послушным Музе быть.
Пусть кроют солнца блеск туманы,
Пусть каркают ночные враны
В глухой обители гробов:
Поэт, имущий остры стрелы,
Обняв чудесности пределы,
Парит в сообществе орлов.
Река, которая Египет весь питает,
Вся крокодилами полна бывает.
Ужасен крокодил там псам,
Как древле был Аттилла сам;
И чтоб избавиться от зева крокодила,
На краешке брегов лакают псы,
Не смеют запустить подалее усы.
Пришла собака пить на берег Нила,
Ее увидел крокодил,
К ней ближе подходил
И разговор водил,
Сказал: на берегу воды остатки;
В средине у реки струи гораздо сладки;
Иль вкус хороший не любя,
Боишься утолять ты жажду?
А пес ему на то: от жажды стражду;
Но сладку воду пить, боюсь тебя.
Пускай летал иль только лазил
Я без удачи на Парнасе,
Коль зависти лукавый глаз
Моей поэзии не сглазил,
Прими, восторга сын, Поэт,
Которому я благодарен,
Прими классический совет:
Он простодушен, не коварен,
Ты говорил про Муз завет:
'Что слава? - Суета сует'.
С тобой, Языков, я согласен,
Поэту лести дым опасен,
Но здесь о славе речи нет.
Марон, настроя глас свирели,
Румянцем юности горя,
Как летом ясная заря,
Не миновал далекой цели,
Услыша гром, увидя кровь,
Воспел и благость и любовь.
Будь сердца пламень чист в поэте,
Внимая чистых хор певиц,
Он Лавр забыл, забыл о Лете;
Природы царству нет границ.
Коль взял волшебный жезл природы,
Земля и ад, эфир и воды
В движенье быстром и борьбе,
Языков, рабствуют тебе.
Мир видимый и мир возможный
Умом своим создаст Поэт,
Но будет труд его ничтожный,
Коль благодатной искры нет.
Пускай земною славой дышит,
Прелестно чувственность опишет,
Ему не внемлет песней бог,
Один наперсник Муз восторг
Отсель на небо преселяет;
Там звезд пылающих чертог,
Там жизни дух все оживляет;
Там вечно-юный дар певца
Влечет к себе умы - сердца.
Новграда бард, не медли боле!
Представь премудрость на престоле,
Греми Екатерины меч;
На Альпы стань, когда Суворов,
Герой молниеносных взоров,
Вещал устами грома речь!
Пускай Афинян басни, драки
Отринул вкус, безмерно строг,
Представь Эдипа жалкий рок
От рук свирепого Шемяки!
Кто стал людских дурачеств враг,
Забыв о гордой Мельпомене,
Заметным хочет сделать шаг
В гостиной Талии, на сцене,
Тому Кутейкин-верхолет -
Живой перед лицом совет.
Коринда, друг любви мечтанья,
Таит у светлого ручья
Приют, где прелестей семья
Амуру шепчет час свиданья;
Живописуй, коль можешь ты,
Филлиды милой красоты,
Вверяя воздуху стенанье;
Той резвой юности игры
И хороводы и пиры;
Пусть пробка с потолком сразится,
Веселый теша уголок,
Где в чистом хрустале струится
Вина шипящего поток.
Певец, постигши цель искусства,
Славь добродетели цветок,
Гони смешное и порок!
Тебе любви высокой чувства
Откроют истины предел,
Где Пиндар брал запасы стрел.
Языков, не проси совета
У старика глубоких лет,
Но, если нужен, - вот совет:
В десницу взяв доспех Поэта,
Напрасно время не губи
В обителях и Муз и света,
Советодателя люби.
Советских актёров часто ставят в пример как образец духовной силы, национальной гордости и внутренней красоты. Они стали символами эпохи, носителями культуры и нравственности. Но, как известно, за кул...
Актеры — люди творческие, но кто бы мог подумать, что некоторые из них скрывают прекрасный голос. В эпоху раннего Голливуда актеров с музыкальными способностями было немало — это считалось скорее норм...
Неузнаваемая Ким Кардашьян в объективе фотографа Маркуса Клинко, 2009 год. Памела Андерсон в самой первой съёмке для журнала «Playboy», 1990. На фото голливудская актриса Dorothy Lamour и шимпанзе Джи...
Расскажем, как сложилась судьба актеров, которые начинали сниматься еще в детстве.
Остаться на вершине в Голливуде удаётся не каждому, особенно если путь начался в детстве. Одни актёры теряются из-за...
Два года назад отечественное телевидение столкнулось с беспрецедентной кадровой тектоникой — целая группа ярких и узнаваемых ведущих стремительно исчезла с экранов федеральных каналов. Эти лица долгие...
Кира Найтли на страницах журнала к выходу фильма «Пиджак», 2005. Следы динозавра, раскопанные в русле реки Палакси. Техас. США. 1952г. Самая большая женщина рядом с самым маленьким мужчиной, 1922 год....
