В полутора метрах под уровнем улиц,

В подвалах, пропахших печною золой,

Когда мы к полуночным строчкам нагнулись,

Нас нет на земле — мы уже под землей.

Вмурованный в дымный, закрученный кокон,

Вращается быт — он убог и бесправен,

Пронзенный лучами из вкопанных окон,

Сквозь щели навеки затворенных ставен.

Друзья постучатся носочком ботинка —

Так пробуют — жив ли? — устав избивать.

«А ну, откупоривайся, сардинка,

Слыхал, потеплело, туды ж твою мать!»

И правда теплее, а мы и не ждали,

А мы и не верили, мы и не знали,

Пока пировали в кромешном подвале,

Пока к нам о стены гроба ударяли.

Как мы преуспели в печальном искусстве —

Под время попасть, под статью и под дуло,

Но мы — оптимисты — из мрачных предчувствий

Пока ни одно еще не обмануло.

Вы видели это, вы помните это:

И холод зимы, и поземку измены,

А мы выходили, прищурясь от света,

Из жизнеубежищ на светлые сцены.

И я не забуду, как нас принимали,

Как вдруг оживали застывшие лица,

И делалось жарко в нетопленом зале,

И нужно идти, а куда расходиться?

Ведь всюду огромные серые залы,

Где говор приглушен, а воздух сгущен,

Где в самом углу за прилизанным малым

Есть двери с табличкою: «Вход воспрещен».

Я знал эти дверцы в подземные царства,

Где, матовой мглою касаясь лица,

Вращаясь, шипят жернова государства,

В мельчайшую пыль превращая сердца.