Skip to main content

Раздел земли



«Возьмите мир – он мне не нужен боле! –
Воскликнул Зевс с заоблачных высот. –
Пусть каждый в нём возьмёт себе по доле,
Владеет ей из рода в род».

Сказал, и слов его лишь только смолкли звуки,
Все земнородные, от нищих до вельмож, –
И стар, и млад, все, у кого есть руки,
Все с шумом бросились толпами на делёж.

Кто сёла взял, кто злачные долины,
Кто выси гор, – и мига не прошло,
Как даже степь, болота и стремнины –
Всё, всё себе хозяина нашло.

И после всех, когда раздел скончали,
Пришёл поэт. Он грустным взором мир
Окинул – и главой поник на грудь в печали:
У всех приют, лишь он забыт и сир!

Где кров искать? и из груди невольно
Исторглась жалоба на власть судьбы слепой:
«О царь богов! под небом всем привольно,
Всем место есть, никто здесь не чужой.

Лишь я один всему чужой, бездомный,
Скитальцем жить навеки осуждён.
Твой мир велик; ужель приют укромный
Откажет мне суровый твой закон?»

– «Всё кончено, роптать и плакать поздно;
Что делал ты, когда делили свет?
И где ты был?» – Зевес воскликнул грозно.
– «Я был с тобой, – ответствовал поэт. –

Мой взор в величии строенья мирового,
Мой слух в гармонии небесной утопал,
И я за миг блаженства неземного
Земное всё забыл и потерял».

– «Как быть? – сказал Зевес. – Я больше над землёю
Не властен: роздал всё – степь, дебри и леса;
Но если хочешь ты, иди, живи со мною:
Тебе всегда открыты небеса.»

Страданье

(Из А. де Мюссе)

Нет, не вотще благое Провиденье
На землю к нам беду и горе шлёт...
Страданье!... В нём есть сила откровенья;
Лишь тот себя оценит и поймёт,
Поймёт свой долг и жизни назначенье,
Кто скорбный путь страдания пройдёт:
Тогда лишь в нас не суетны желанья,
И мысль ясна, и воли власть сильна,
Когда душа в святом огне страданья –
В горниле бед и мук – закалена.

Антики в Париже


(Из Шиллера)

Силы творческой созданья
Силой злой завоеванья
С бою взял суровый Галл,
И, как бранные трофеи,
Гордо выставил в музее
Напоказ средь пышных зал.

Но средь суетной столицы
Олимпийцев гордых лица
Неприветливо глядят
И толпе непосвященной
Тайны творчества священной
Выдать взором не хотят.

Классики



Природа – жизнь и мать искусства!..
Да! в годы юности моей –
Во дни несдержанного чувства –
Я подражать стремился ей.
Но я в горниле лет и знанья
Умом и чувством возмужал:
С тех пор, в священном обаяньи,
Вам, мысли эллинской созданья,
Лишь вам одним я подражал.

Одиссей

(Из Шиллера)

Долго отчизны искал сын хитроумный Лаэрта;
Много земель обошёл, много морей переплыл,
Много трудов перенёс, много опасностей встретил;
Сцилле ревущей внимал, пасти Харибды прошёл;
К темени гор восходил, в мрак преисподней спускался;
Тщетно! Нигде не обрёл к родине милой пути.
Что же? Когда у кормы сном опочил он глубоким, –
В пристань Итаки святой кормчий направил корабль;
Бросили якорь пловцы; царственный странник проснулся,
Вежды открыл, но в тот миг родины он не узнал!

Колумб

(Из Шиллера)

С Богом, отважный пловец! Пусть раздаются насмешки!
Пусть из усталой руки руль непокорный скользит!
Смело на запад плыви: берег там узришь желанный...
Ты уж завидел его разумом вещим своим!
Вверься деснице Творца, в путь тебя мощно подвигшей, –
Гений с природой, поверь, будут всегда заодно:
Всё, что предрёк он толпе, строго исполнит природа.
Выдать дерзнёт ли она черни любимца небес:
Ежели берега нет там, где обещан он миру,
Чудом воспрянет он сам вдруг из пучины морской.

Ребёнок

(Из А. Шенье)

Я был дитя; она уж в цвете лет была
И часто на руки к себе меня брала.
Я шёл к ней весело, резвился и ласкался –
Вкруг стана стройного руками обвивался,
Иль складками одежд задумчиво играл,
Иль серьги вынимал и косу расплетал;
То тихим притворясь и будто успокоясь,
Вдруг с звонким хохотом срывал с неё я пояс.
Всё с кротостью она сносила... Но порой,
Когда невинною, но дерзкою рукой
Я груди девственной в неведеньи касался, –
Мгновенно взор её досадой разгорался:
Краснея и смеясь, она полушутя
Толкала от себя несносное дитя;
Когда ж её толпа влюблённых окружала, –
С какою нежностью она меня ласкала,
И часто (но увы, что ценят в те лета!)
Дарили поцелуй мне жаркия уста, –
И ропот слышался вокруг меня ревнивый:
«Несносный баловень, не по летам счастливый!»

Гроза



Блистает день томительный и душный,
Но туча за горой угрюмая взошла,
И грозно двинулась громадою воздушной,
И чёрной мглой всё небо облегла,

И тень и мрак на землю опустились.
Замолкнул лес, недвижно лоно вод,
И ветер стих, и птицы притаились,
И вся земля благоговейно ждёт.

И вдруг с небес рванулся вихрь могучий,
Завыл и с яростью пронёсся чрез поля,
Взвилася пыль, крутясь столбом летучим,
Рассекла молния серпом горящим тучи, –
И грянул гром – и дрогнула земля.

Прекрасен ты, могучий гром небесный!
Греми и потрясай сердца людей и дол:
В юдоли сей, унылой, душной, тесной,
Ты нам привет из родины безвестной,
Страны таинственной таинственный глагол.

Безмолвны небеса, – и суетно и шумно
Земля заботами обычными кипит,
И страсти пылкие волнуются безумно;
Князь мира властвует и страх Господень спит.

Но грянул гром, и суетные речи
Затихли, замер смех мгновенно на устах,
И пред иконами затеплилися свечи –
Молитва теплится в очнувшихся сердцах.

Греми же, праведный, могучий гром небесный,
И землю грешную громи и потрясай,
И нас торжественно, как благовест воскресный,
От неги и трудов к молитве призывай.

Пусть голос твой могучий прерывает
Унылый ход вседневных дел и дум,
И детской робостью нам сердце размягчает,
И хоть на миг смущает смелый ум.

Для наших дум, для силы мысли мощной
Сокрытых тайн в подлунном мире нет:
Измерил всё рассудок мерой точной,
На всё, на всё заране и заочно
Готовы в нас решенье и ответ.

Чредой знакомою пред нами жизнь мелькает,
Повсюду будничный, однообразный вид:
Ничто наш взор внезапным не пугает,
Ничто наш ум загадкой не дивит.

И, средь забот, расчётов и пороков,
Бесцветно наша жизнь влачится без чудес,
Без слова грозного разгневанных пророков,
Без грозных знамений разгневанных небес.

Но в миг, когда земля дрожит и стонет,
И твердь небесная сверкает и горит,
И в лаве огненной окрестность грозно тонет,
И с рёвом вихрь за тучей тучу гонит,
И на земле всё стихнет и молчит, –

И в злой тоске, как пред кончиной мира,
Томясь, как грешница, природа мрачно ждёт,
Когда палящий огнь с небесного эфира
По гласу трубному, как мстящая секира,
На землю с грохотом и треском упадёт –

Тогда, как в миг святого откровенья,
Нам слышится знакомый сердцу глас,
Давно в шуму житейского волненья
Неслышный нам, звучащий вечно в нас.

Когда ж гроза над нами пронесётся,
И солнце выглянет, и птички запоют,
И обновлённая природа улыбнётся,
И травы аромат роскошно разольют,

И с свежим воздухом отрадою спокойной
В открытое окно пахнёт на нашу грудь, –
Бодрей и радостней с душою обновлённой
Глядим мы вдаль, на трудный жизни путь;

Ещё в жару святого впечатленья,
Душа небесными глаголами полна, –
Ясней своё небесное рожденье
И сознает, и чувствует она;

Нетесно ей в земном жилище тесном,
Привольней жить под кровом ей родным;
И жарче веруем мы чудесам небесным,
Живее верится и подвигам земным;

В одежде праздничной тогда всё блещет в мире,
Спадает с дум забот тяжёлый гнёт,
И наша мысль торжественней и шире
Возносит к небесам свой царственный полёт;

Роскошней снов безгрешные виденья
Лелеют чистых дев и отроков сердца,
И величавое нисходит вдохновенье
На душу тихую певца.

Турист



Соблазнясь паспортов крайней дешевизной,
Все спешат расстаться с дорогой отчизной,
Все спешат оставить родины пределы:
Кто для исцеленья боли застарелой,
Кто для осмотренья фабрик и заводов,
Кто для истребленья годовых доходов,
Юноша – для пользы и учёных целей,
Франт – для созерцанья милых дам-камелий,
Купчик – поучиться жизни и комфорту
И, привычки предков все отправив к чёрту,
Получив манеры, заведясь туалетом,
В край родной вернуться комильфо отпетым.
Словом, все уж нынче прут в края чужие –
Все: купцы, сидельцы, даже цеховые.
При таком движеньи черни самой низкой
Я ль останусь дома, дворянин российский?
Соберу ж скорее с вотчины доходы,
Притворюсь, что болен, что хочу пить воды,
Поручу именье ближнему соседу,
Дам обед прощальный и в Париж уеду.
Изучу там нравы в модном водевиле,
Натолкаюсь вдоволь в скромном баль-мобиле,
Наглазеюсь вдоволь в опере, на бале.
Тысячи посею я в Роше д'Канкале
И на бирже счастья разик попытаю,
Пред лореткой милой в нежностях растаю,
На её капризы сильно промотавшись,
Всюду натаскавшись, весь поистаскавшись,
Износившись телом, утомлён душою,
Свидеться решуся с родиной святою.
Но весь куш, что спрятан мной на путь возвратный,
Сбуду на дороге я в игре азартной
Немцам – и пешочком поплетусь к Карлсбаду:
Там, изнеможённый, прямо в ванну сяду
И, усевшись в ванну, в сильном нетерпеньи
Буду ждать доходов с моего именья.

Юному бюрократу


Не верь, не верь себе, мечтатель молодой!
Лермонтов

Со скамейки жёсткой школьной
Соскочить ты лишь успел –
И быстрее птицы вольной
В мир чернильный полетел.

И с слезою умиленья
Я любуюся тобой:
Как светлы твои стремленья,
Как высоки убежденья,
Как невинен ты душой!
Как свежи твои ланиты,
Как ты любишь Божий мир,
Как блестит твой взор открытый,
Как сидит, вчера лишь сшитый,
Твой зелёный вицмундир!
Чист, как жертва для закланья,
В бой с неправдою людской,
Как любовник на свиданье,
Так и рвёшься ты душой!

Но увы, промчится время,
И незрелый разум твой
Канцелярской жизни бремя
Сдавит тяжкою пятой:
В годы мысленной отваги
Не отечество спасать
Будешь ты, но лишь бумаги
Для начальства подшивать.
Погрузясь душой глубоко
В переписку черновых,
Позабудешь ты до срока
Ряд вопросов мировых;
Завалён работой срочной,
В час, свободный от труда,
Чтоб достичь карьеры прочной, –
Будешь столб свой позвоночный
Гнуть пред старшим без стыда.
И в ерархии чиновной
Много скользких ступеней
Ты по лестнице неровной
Проползёшь, как червь безмолвный,
К светлой цели юных дней;
К цели трудной, но великой –
Сан высокий получить, –
И своей рукой-владыкой
Род людской преобразить.
Но пока, мой пролетарий,
Ты до цели добредёшь, –
В атмосфере канцелярий
Силы лучшие убьёшь.
Там до сроку испарится
Всех мечтаний светлый рой,
И вселится в пояснице
Постоянный геморрой;
С геморроем, как вожатый,
Приплетётся ревматизм,
И душой твоей измятой
Овладеет скептицизм.
И тогда, махнув рукою
На заветные мечты,
Лишь комфорту да покою
Всей душой предашься ты.
Будешь спать ты за докладом,
Будешь искренне желать –
С тем же чином и окладом
В сонме праздных заседать.


Григорьев



Мрачен лик, взор дико блещет,
Ум от чтенья извращён,
Речь парадоксами хлещет.
Се Григорьев Аполлон!

Кто ж его в своё изданье
Без контроля допустил?
Ты, невинное созданье,
Достоевский Михаил.*)

Русские учёные

I.
Учёный прежних времён

Он был в весне своей
И в Бонне, и в Берлине:
Пылал любовью к ней
(К кухарке Каролине);
И брудершафты пил,
И на рапирах дрался,
И Фихте изучил,
И Кантом пропитался.
Он ум свой упражнял
В мышлении германском
И пиво истреблял
В количестве гигантском.
Он немцем стал кругом:
Вкушал он с умиленьем
Картофель с молоком,
Яичницу с вареньем.
Прокислый кофей пил,
Ел супы из корицы
И гриву отрастил
До самой поясницы.
Учился он лет шесть
И живмя жил в биргале*),
Но всё успел прочесть,
Что немцы написали.
Усердно посещал
Профессорские чтенья
И вечно им внимал
В каком-то исступленьи.
Он брал из всех наук
Лишь общие начала
И в ум свой, как в сундук,
Валил их как попало:
Духовный сей амбар,
Сей арсенал огромный,
Везти хотел он в дар
Своей отчизне тёмной,
А там – в Москве у нас
Его давно уж знали
И каждый день и час
Тревожно ожидали:
Учёная молва
Давно о нём гремела,
И добрая Москва
Пред ним благоговела:
По отзывам о нём
Друзей его берлинских,
Он обладал умом
Размеров исполинских;
Твердили все, что он
Наш будущий Спиноза,
Декарт, Сократ, Зенон –
Их душ апофеоза,
Что он произведёт
В науке непременно
Такой переворот,
Что ахнет вся вселенна.

Предстал он в край родной
Косматым, исхудалым,
С восторженной душой,
Парящей к идеалам.
Россию он обрёл
В невежестве глубоком,
В пучине бед и зол,
И сделался пророком.
Хотел он озарить
Отчизну светом новым
И жизнь в ней пробудить
Своим могучим словом:
Он просветить желал
Московских дам и франтов –
В мазурке им кричал
Про Гегелей и Кантов;
Палим святым огнём
Науки отвлечённой,
Ходил из дома в дом,
Орал, как исступлённый:
Носил он в голове
Какую-то идею
И бегал по Москве
Семь лет, чреватый ею.
Нова и глубока
Была идея эта,
Унесть за облака
Могла б она поэта,
Могла бы разрешить
Вопросы вековые
И сразу нам открыть
Все тайны мировые,
И мог бы мир земной
Вдруг в рай преобразиться,
Когда бы мой герой
Мог ею разрешиться.
Но тщетно он хотел
Найти ей выраженье –
Бил в грудь себя, пыхтел,
Потел от напряженья.
На сей жестокий труд,
На эти все мученья
Москвы учёный люд
Взирал в благоговеньи.
И долго, долго ждал,
И ждал нетерпеливо,
Чтоб наконец настал
Тот день и миг счастливый –
Тот миг, как наш Сократ
Идеей разрешится, –
И тотчас новый взгляд
В науке воцарится.
Казалось им порой,
Что миг сей приближался:
Философ молодой
Вдруг в думу погружался...
И молча просидев
Минуты три на стуле,
Вдруг вскакивал, как лев,
Задетый дерзкой пулей,
И будто поражён
Открытием мгновенным,
Сверкал как Аполлон
Он взором вдохновенным.
Все думали: «Ну вот!
Нашёл он, видно, слово:
Разинет только рот –
И истина готова.
Ведь после стольких мук,
Как Зевса порожденье,
Она предстанет вдруг
Во всём вооруженьи».
И рот он разевал,
Но тотчас запинался,
И слово вновь искал,
И снова бесновался.
И будущий Зенон
Умом своим мудрёным
Постиг, что, видно, он
Не создан Цицероном, –
Что в нём недостаёт
Ораторской отваги,
Что речь он поведёт
Смелее на бумаге.
И вздумал он писать
Трактат – трактат обширный,
Чтоб им венец стяжать
Известности всемирной,
Чтоб в оном воплотить
Заветную идею
И мир ошеломить
Премудростью своею.
Он сшил себе тетрадь
Без малого в три пуда
И сел было писать...
Но с ним случилось чудо:
Увы! в тот самый миг,
Как за перо он взялся,
Он сразу стал в тупик
И в мыслях растерялся;
В себе он ощутил
Вдруг страшное волненье –
Прилив духовных сил
И мыслей наводненье:
Ходили ходуном,
Вздымались океаном
Бурливо думы в нём,
Покрытые туманом;
Весь умственный запас,
Что в нём давно копился,
Восстал теперь зараз
И выйти вон стремился.
Стремился, но, увы,
То было лишь стремленье:
Не лез из головы,
Не шёл из заточенья
Хаос великих дум;
В их скопище огромном
Блуждал напрасно ум,
Как в лабиринте тёмном;
И тщетно мой герой
Их выразить старался –
Тёр лоб себе рукой,
По комнате метался,
То по Москве бродил,
То на диван ложился,
Грыз ногти, воду пил
И плакал, и бесился,
А всё никак не мог
Привесть в порядок стройный
Туманных дум поток,
Бесплодно беспокойный.
Как будто сокрушён
Отверженной любовью,
Бледнел и чахнул он
И даже харкал кровью,
Чуть ноги волочил,
Не знал ни сна, ни пищи,
Едва не угодил
Ad patres*) – на кладбище,
А всё не мог сыскать
Для мыслей оболочки,
И в толстую тетрадь
Не внёс он ни полстрочки.

И много, много лет,
И лучших лет умчалось,
А всё на Божий свет
Идея не являлась.
И вот учёный муж
Увидел сам, в чём дело, –
Смекнул, что просто чушь
В башке его сидела,
Что ровно никакой
Там не было идеи
И что всему виной
Поклонники-злодеи.
Не смысля ничего,
Они с восторгом диким
Прославили его
Премудрым и великим.
И вот мечты покров
С очей его свалился:
Стал весел он, здоров
И весь преобразился;
На впадинах ланит
Румянец показался,
И волчий аппетит
В желудке разыгрался.
Стал клуб он посещать,
Стал мирным гражданином.
Не стал пренебрегать
Ни орденом, ни чином.
И место получил,
И выгодно женился,
И брюхо отпустил,
И с жизнью примирился, –
И с глупою женой
Под тёплым одеялом
Заспал философ мой
Стремленье к идеалам.


II.
Учёный нашего времени

Дней своих ещё весною –
На тринадцатом году –
Он прочёл с меньшой сестрою
Всю «Полярную Звезду».
Был он мальчик скороспелый:
В эти ранние лета
Он кричал, с осанкой смелой,
Что ученье суета.
С видом гордого презренья
Он твердил в кругу ребят,
Что склоненья и спряженья
И таблица умноженья
Ход прогресса тормозят;
Что великая преграда
Для прогресса буква ять,
Что её давно бы надо
Из отечества изгнать,
Что она, сдружась издавна
С недостойною фитой,
Вместе с ижицей бесславной
В нас поддерживает явно
Дух неволи и застой;
Что грамматика – наследство
Схоластических затей –
Есть надёжнейшее средство
Притуплять умы детей;
Что латынь – одно мученье,
Старых немцев злой недуг;
Что для нас одно спасенье –
Свет естественных наук.
Так наш будущий учитель,
Русской мудрости атлет –
Юной Руси просветитель
Рассуждал в двенадцать лет.
Раз избравши путь реальный,
Верен взгляду своему,
Он в гимназии буквально
Не учился ничему.
Лишь сбирал букашек, мушек,
Травы всякие сушил
И мышей, крысят, лягушек
С наслажденьем потрошил.
Эти важные занятья,
Эти тяжкие труды,
Хоть марали страшно платье,
Дали чудные плоды:
Строгий метод наблюденья
Рано в отроке развил
Благотворный дух сомненья
И реальное воззренье
В нём навеки укрепил:
Мучим жаждой отрицанья,
Сомневался он во всём, –
И с тех пор лишь в осязанье,
В микроскоп да в обонянье
Сохранилась вера в нём;
Мир природы – мир реальный –
Весь раскрылся перед ним,
И мальчишка гениальный
Стал философом лихим.
Много истин драгоценных...
Не высоких истин – нет!
Но бесспорных, несомненных
Набрался он с юных лет:
Он узнал чрез изученье
Положительных наук,
Что на свете есть творенье
Под названием паук,
Он узнал (то факт не новый,
Но наглядность дорога,
Дорог метод нам толковый), –
Он узнал, что у коровы
Есть действительно рога.
Этих фактов без сомненья
Он не мог бы век узнать,
Если б Цезаря творенья
Принуждён был изучать.
С этой массой колоссальной
Фактов, взглядов и начал
Эрудиции реальной
К русской публике журнальной
Он в диктаторы попал.
Не щадя острот лакейских,
Он с плеча в своих статьях
Всех учёных европейских
Разгромил и в пух и в прах.
И Гизо, и Маколея,
И Токвиля, и Минье
Обвинял он не краснея
В шарлатанстве и вранье.
И народной нашей славы
Он кумиров не забыл, –
И создателя «Полтавы»
Идиотом объявил.
Верен Бюхнера доктринам,
Он кричал, что сам Ньютон
Был, как все, умом куриным
От природы одарён,
Что в минуту вдохновенья –
В миг, когда постигнул он
Мирового тяготенья
Богом созданный закон, –
Им владела та же сила,
Та же мысль светилась в нём,
Что индейку научила
Пробавлять себя зерном.
И таких теорий кучи
Наш учёный сочинил;
Долго глас его могучий
Пред толпой эффект трескучий
В месяц раз производил.
И могучее влиянье
За собой он укрепил,
И в науке основанье
Новой школы положил:
Бурсаки, пансионерки,
И провинций диких львы,
И девицы-баядерки,
Фрины*) Мойки и Невы
Свято чтут его ученье,
Как евреи свой Талмуд,
И другого направленья
Вплоть до гроба не поймут.

Модные звуки



Есть вирши – теченье
Их ровно и гладко,
Но смысл их, при чтеньи, –
Для смертных загадка.
Но дамския уши
Им внемлют прилежно:
Так много в них чуши
Таинственно нежной!
И критик, что строчит
Статьи за лафитом,
Творцу их пророчит
Быть первым пиитом.
Но дома ли, в свете,
И где я ни буду,
Заслышав стихи те,
Уйду отовсюду:
Куска не доевши,
С обеда рвануся,
Сапог не надевши,
Из бани умчуся.

Разочарование


Я шёл, не имея копейки.
Он шёл, не имея гроша.
Мы выпили с ним накануне:
С похмелья томилась душа.

Мы шли по пути к заведенью –
К притоку живительных влаг,
Я думал, что с ним есть полтинник,
Он думал, – со мной четвертак.

Мы мрачно молчали, и было
Безвыходно-тягостно нам;
Одна нас надежда живила –
Графинчик распить пополам.

И знал я, о чём он тоскует,
И знал он, о чём я грущу:
Я думал, меня угостит он,
Он думал, что я угощу.

Идём мы, и зрит наше око
Вдруг вывеску: блещет, как жар,
Написанный кистью широкой
На вывеске той самовар.

Мы шаг ускорили; в волненьи,
Но бодро мы к цели идём,
Конец предвкушаем мученьям
И мысленно водку уж пьём.

Вот с вывеской мы поравнялись
И вот уж к крыльцу подошли,
Но взглядами мы поменялись –
И нашу в них участь прочли:

Те взгляды и дум беспокойство,
Вопрос, и мольбу, и отказ,
Испуг и финансов расстройство, –
И всё нам сказали зараз.

С тоской по разбитой надежде,
Главу опустивши на грудь,
Безмолвно, мрачнее чем прежде,
Мы с ним продолжали свой путь.

И был тот наш путь бесконечен;
Мы шли, не питаясь ничем;
И шли мы всё дальше и дальше,
Не зная – куда и зачем.

7 звезд с завышенным ЧСВ

16

В последнее время в молодежном сленге появилось относительно новое понятие — ЧСВ, что расшифровывается как “чувство собственной важности (величия)”. Люди, страдающие от избытка такого чувства, уверены...

7 звезд, которые помогают бездомным животным

45

Эти знаменитости часто скромно говорят о своей гражданской позиции, ограничиваясь сухой формулировкой «животных – люблю». Однако их чувства к братьям нашим меньшим – не обязанность, требуемая для имид...

7 незвездных профессий жен знаменитых мужчин

151

Все еще сомневаетесь в правдоподобности сказки про Золушку? А избранницы медийных персон уверены, что судьба найдет и у печки. Неожиданные профессии жен знаменитых мужчин, которые оказались далеки от ...

7 самых популярных комиков России

222

Пока юмористы Гарик Харламов и Евгений Петросян мелькают в колонке звездных разводов, а «гламурные подонки» Comedy Club переходят на шутки 40+, молодые и обаятельные уже завоевали признание любителей ...

7 звезд, которые лишились зубов

237

Голливудская улыбка считается эталоном. Однако знаменитости не всегда готовы идти на жертвы ради красоты и затягивают поход к стоматологу. Звезды без зубов и их способы сохранить презентабельный вид....