Теплоголовый Крым, как мёртвый, знаменит
для маленькой Москвы, для письменной столицы
пока горит гарем советских пиэрид
и речь моя шумит
и плавится
и снится


І

Москва, и выделим - МОСКВА - и в этом звуке
не очень многое, но полусвет науки,
Овидием изложенной в те годы,
когда под дудочку пастушеского Рима
на тучных пажитях классического мира
золоторунные кудрявились народы.

Для сердца русского и узкого, отныне
тесны когтистые объятия гордыни:
но не без гордости, а может - не без лести
стрелял я зенками (как бы из автомата)
на понедельники Тверского и Арбата
и представлял врага на ровном месте.

Всё это кончилось и косвенно, и прямо;
какую фурию манит эпиталама -
уже не важно мне...
Бог с ней. И слава богу
антисоветскому в татарской оболочке
за то, что кончилось и вытянулось строчкой,
по воле вечера закрывшей мне дорогу.



ІІ

Московское время, в котором я правильно жил,
задобрив пространство ценой подневольной свободы,
понравилось так: надо мною Эрот покружил
со скоростью дыма, и сделал немало погоды,
но стрелы забыл окровавить...

И хлынула ночь,
как изредка била трава из копыта Батыя
чабрец да полынь; и другая сгорела помочь -
другой, засоряющей сажей страницы другие,
чем дальше - не слышно...

Столица внутри хороша,
когда притворяется решкой луна молодая;
когда неподвижен. Но грозно вступает душа
в пределы свои, как под снег раскалённого рая.