Где ж он, великой нищеты творец,
осиливший и времена и блага?
На торге сняв одежды, стал он наго
и гол пошел в епископский дворец.
Где тот, кто жив, как юный год, невинный,
где, самый задушевный и родной,
тот смуглый инок, братец соловьиный,
кто изумленно был влюблен в долины
и умилен землей и тишиной?

В него усталость не могла пробраться,
он радости неутолимо брал,
и цветики ему бывали братцы,
с которыми он на лугу играл.
Он говорил им, что неутомима
в нем милость всем увеселять сердца.
Не проходила даже малость мимо,
и сердцу брата не было конца.

Из света шел он к свету во глубины,
и в келье было у него светло.
Как детство, зрели на лице судьбины,
в улыбке отрочески голубиной
лицо его до девства доросло.
А в песнях он гулял, как в рощах пестрых,
само былое возвращалось в них,
и тишь смиренно поселялась в гнездах,
и лишь сердца кричали в кротких сестрах,
которых он касался как жених.

От непорочного зачали лозы
душой своей во плоти и крови.
Глаза у них закрылись, словно розы,
и в волосах настала ночь любви.

Его прияли малость и величье,
и к тварям херувимы снизошли
сказать, явясь во бабочек обличье,
что зачали звериное и птичье,
и вещи, точно плоть девичья,
его познавши, понесли.

Когда ж он умер, то, как в колыбели,
был безымянен. Семя потекло
в ручьях, деревья от него запели.
Оно в росе, прозрачной как стекло,
над ним цветком вставало и росло.
Он пел и мертвый. Сестры же скорбели
над милым мужем тяжко и светло.