Но есть дворцы, спесивы, словно павы,
а голосом — совсем как пугачи.
Живут, как птицы-цацы, величаво,
богатством ищут почестей и славы,
но не богаты богачи.

Не так, как кочевых племен владыки,
тех, что, как зори в серых тучах, дики
в степях валили и по междуречьям,
киша дремотным мреяньем овечьим.
Когда же, новой ночью начиная
ночлег и сон, пастуший шел дозор,
то мнилось, что в стране душа иная
вставала медленно во весь простор:
верблюдов гряды, степи обступая,
темнели вкруг горбами гордых гор.

И запах стад тянулся, как следы,
на десять дней отставши от орды.
Не утихал ни в жар, ни на ветру
И как вино на свадебном пиру
всю ночь не устает по чашам литься,
так молоко струили их ослицы.

Не как те шейхи, что в шатре унылом
покоились на ложе из овчины,
зато своим любимицам-кобылам
любили гривы убирать в рубины.

И не как те князья, кому не жаль
бывало заплатить за аромат
безвонным золотом, кому стократ
милее были амбра и миндаль.

Не как царь-государь и полубог,
пред кем холопски люди гнули спины,
а он на каменные плиты ног
склонял кручинившиеся седины
и плакался, что даже час единый
в земном раю своим назвать не мог.

Не как ганзейский благостный патриций,
который жаждал, чтоб его портрет
и лик и явь превосходил сторицей
и жил на памяти у долгих лет,
завернут в город, словно в плащ златой,
старинной грамотой, а сам седой,
с висками блеклыми и белолицый.

Те богачи томили жизнь в палатах,
а жили на скаку и на лету,
но миновали времена богатых,
и кто же будет ожидать возврат их,
когда вернешь ты бедным нищету?