Ты, Боже, знаешь ли о тех святых?

Казалась суетной им даже келья —
и жили в норах, грязных и пустых,
чтоб убежать от горя и веселья.

И всяк в пещерке восковой свечой
дышал и теплился, колебля свет,
забыв свои года и облик свой,
и жил, как дом, в котором окон нет,
без смерти — словно умер он давно.

Читали мало. Мир и сох и чах,
как если бы мороз пошел по книгам,
и смысл, подобно рясе и веригам,
висел у них с плеча на всех речах.
И, ощупью встречая много лет
безмолвно в тесных, черных переходах
своих же иноков длиннобородых,
никто не ведал — умер или нет
сосед его.
В мерцании лампад
во мгле икон, ступая еле-еле,
порой сходились иноки у врат,
которые, как золоченый сад,
пред ними, нераскрытые, блестели.
И недоверы в сон вонзали взгляд
и тихо бородами шелестели.

Их жизнь была великой, как века.
От ночи свет она не отличала,
как будто валом их опять примчала
во чрево материнское река.
Зародыши с огромной головой
и крохотными ручками на теле,
они сидели, скрючась, и не ели,
как бы кормясь обставшей их землей.

И сотни богомольцев в наши дни
поклоны бьют пред ними в умиленье.
Уже три века здесь лежат они,
а плоть и до сих пор не знает тленья
И мрак, вздымаясь как свеча вокруг,
коптит тела, что раньше были рады
упрятаться в посмертные наряды, —
и на груди у них лежат, как гряды,
упрямые кресты из темных рук.

Ты, старый Воевода, Князь величья,
забыл иль, может быть, из безразличья
им смерти не послал и в наши дни,
зане ныряли в глубь земли они?
Иль эта плоть, издревле нежилая,
являет вечного нетленный плод?
Иль это во успенье жизнь живая
и смерть времен она переживет?

Годится ли еще их естество
Тебе, о всем пределам Беспредельный?
И вечен ли такой сосуд скудельный,
чтоб кровью Божьей наполнять его?