Автор: Андрей Пуминов [19.10.2006]

Добро должно быть с дрожащими руками

Самое удивительное, что это желание не оставляло его всю жизнь. И когда из толстого мальчика он стал худым и высоким юношей, и после, когда из худого ростовчанина превратился в полного ленинградца, и когда дистрофиком выехал из блокадного Ленинграда в кировскую эвакуацию, и когда благополучным, всенародно признанным сказочником доживал последние годы в Комарово. К собственным пьесам Шварц относился без всякого придыхания. В пятьдесят лет уверял друзей, что только еще созревает для настоящей литературы. В ответ на похвалы его юмору и стилю признавался, что писать пока учится, – в точности как волшебник-паж из его сценария «Золушки» признавался, что только учится быть волшебником, – и ради выработки стиля заполнял своими огромными дрожащими буквами по странице толстой конторской книги ежедневно (вот уж подлинно – ни дня без строчки). Вписывал он туда главным образом воспоминания, занимающие ровно половину его четырехтомника, и литературные портреты, объединенные в цикл «Телефонная книжка». Это действительно очень точная, сильная и пристрастная проза. А лучшим своим сочинением Шварц считал не «Тень» или «Дракона», хотя и любил их, – а драму «Одна ночь» – о том, как переживали блокаду самые обычные, простые ленинградцы. При жизни Шварца она так и не была поставлена: не хватало «героического начала». Трагическая и светлая пьеса о том, как мать прорывается в Ленинград сквозь кольцо блокады, чтобы спасти умирающую от голода дочь, не понравилась театральным цензорам, и Шварц – никому не показывавший, как тяжел ему запрет любимой пьесы, – легкомысленно шутил с другом-завлитом:

– Надо, наверное, пьесу про Ивана Грозного написать. Назову «Дядя Ваня»...

Легкомыслие спасало его всегда. Когда в кировской эвакуации он первым делом выменял решительно все свои вещи на еду – масло, мед, свинину, – эту еду в ту же ночь украли из кухни, где Шварцы держали ее за отсутствием холодильника. Жена Шварца, Катерина Ивановна, сочла это катастрофой и впала в отчаяние. Шварц, казалось, словно и не заметил ничего: «Живы, это главное». Чего ему стоило это легкомыслие – он не рассказывал никогда, а возможно, не признавался и себе.

До окончательного переезда в Ленинград он постранствовал: родился в Казани (отец – врач), потом семья переехала в Дмитров под Москвой, затем отец принял участие в демонстрации и был выслан в Армавир, откуда семья перебралась в Майкоп. В 1914 году Шварц отправился в Москву учиться на юридическом, не закончил его, в семнадцатом таинственно исчез из Москвы – и следующие сведения о нем относятся уже к восемнадцатому, когда он стал артистом ростовской «Театральной мастерской» Вейсбрема, молодой студии, где ему доставались героико-романтические роли. Что делал Шварц в революционный год – решительно никому не известно. Лишь в последние годы появились сведения о том, что Шварц в семнадцатом отправился на Дон, потому что именно там формировалась Добровольческая армия. Он вступил в нее и под началом Корнилова участвовал в так называемом Ледяном походе. Сам он, понятное дело, никаких пояснений на этот счет не давал. Никаких других оснований для переезда именно в Ростов у него не было – разве что подкормиться на юге, но юг большой…

Писать для детей Шварц стал не сразу, начал с шуточных стихов. Может быть, он нашел себя по-настоящему после второго брака, обозначившего его человеческую и творческую зрелость: Вениамин Каверин познакомил его со своим братом Александром, композитором, приобретшим широкую известность под псевдонимом Ручьев. Шварц с первого взгляда влюбился в его красавицу-жену Екатерину Ивановну – и очень скоро, через полгода, ушел из собственной семьи. После объяснения с первой женой Гаяне Хайладжиевой, для которой его уход в 1927 году был полнейшей неожиданностью, у него началась нервная болезнь, выражавшаяся в непрерывной (и усиливающейся с годами) тряске рук. В пятьдесят лет он уже с трудом мог поднести вилку ко рту. Врачи ничего не могли с этим сделать. С Екатериной Ивановной Шварц прожил тридцать лет, постоянно терзаясь сомнениями, любит ли она его (в тридцать седьмом эти сомнения достигли небывалой остроты – он постоянно подозревал жену в изменах; может быть, это было следствием всеобщего психоза, выражавшегося у всех по-разному. Интересно, что примерно в это же время подобный психоз терзал Пастернака: человеку изменяет всё – Родина, здравый смысл, чувство реальности, а кажется, что изменяет жена).

Катерина Ивановна любила Шварца всю жизнь, опасения его были напрасны. Она покончила с собой через два года после его смерти. Именно к ней были обращены его последние слова: «Катя, спаси меня». Он был уверен, что она может спасти его от чего угодно, – и не без основания: внутренней силе и цельности этой женщины мог позавидовать иной мужчина. После ареста Заболоцкого в 1938 году именно Катерина Ивановна спасла другую Катю, жену Николая Алексеевича, и его детей. Весь послевоенный быт Шварца – часто скудный – держался на ней же. Она любила его не за пьесы – и это он, как ни странно, ценил особенно.

Сказочных пьес у Шварца немного, даром что славу ему принесли именно они. В сороковые годы его знали главным образом как сценариста «Золушки» и «Первоклассницы». «Дон Кихот» Козинцева по сценарию Шварца имел громкий международный успех. «Тень» и «Дракон» были сняты с постановки Ленинградского театра комедии, после нескольких представлений «Голый король» был впервые поставлен в «Современнике» в 1961 году, когда Шварца уже три года как не было на свете. И лишь за два года до смерти Шварц увидел на сцене собственную сказку – шедшее в Москве и Ленинграде с громовым успехом «Обыкновенное чудо». В Волшебнике узнается он сам, в жене волшебника – Катя. Пьеса была написана о ней и для нее.

Марк Захаров: Щварц спрогнозировал все, что с нами будет – К сожалению, я не был лично знаком с прекрасным человеком и литератором, ироничным философом Евгением Львовичем Шварцем. Шестидесятники поздно оценили Шварца и не сразу подняли его на щит… В середине семидесятых на «Мосфильме» мне предложили поставить «Обыкновенное чудо». Нужно сказать, что я видел спектакль по этой пьесе Шварца в Театре сатиры и как-то не проникся (не то что, скажем, после знаменитой постановки «Голого короля» в «Современнике»). Но мне уж очень захотелось снять свой фильм. И я придумал, что Волшебник (которого потом замечательно сыграл Олег Янковский) – это драматург, творец, литератор. Он пишет пьесу, как жизнь. Или жизнь, как пьесу. Это его творческий акт. Таким образом, волшебством оказывалось само творчество… В перестройку же я решил вернуться к «Дракону», которого когда-то, еще в конце оттепели, поставил в студенческом театре МГУ. Это великая пьеса. Шварц своим памфлетом так глубоко вклинился в нацистское сознание, что оказался на сопредельной территории – большевистской, коммунистической (после него тот же путь проделал Ромм в «Обыкновенном фашизме»). А потом на драматурга снизошло какое-то особое вдохновение. Он в своей пьесе прикоснулся чуть ли не ко всем нашим (и не только нашим) болячкам и химерам. А в образе и судьбе бургомистра спрогнозировал все, что с нами будет… Когда долго живешь под драконом, меняется химия мозга, люди зомбированы на много лет вперед. А если посмотреть шире, то дракон – это не только тоталитаризм. У каждого общества есть свои драконы. И в сегодняшнем столкновении цивилизаций их тоже нетрудно найти и вычленить в каждой из сторон.

Tags: #шварц #шварца #именно #жизнь #последние #признавался #образом #очень #своим #пьеса #пьесу #катерина #ивановна #дрожащими #пятьдесят

Дополнительные фотографии