«Эпштейна прикрывали те, кому мы доверяли»: журналистка, опозорившая принца Эндрю, берется за новое расследование
30.04.2026 21:13:37
Лет сто тому назад, когда режиссерская власть не отменила еще своими неписаными декретами театральные амплуа, Евгения Миронова наверняка записали бы в герои-неврастеники. Он как никто в нашем театре, да, собственно, и в нашем кинематографе, умеет передавать измененные состояния сознания, если, конечно, вкладывать в эти слова не современный психоделический, а самый прямой и самый широкий смысл. Он умеет играть необычное, запредельное, неведомое, заглядывать в бездны и возноситься в небеса. Чтобы проделывать такое на сцене, надо и впрямь изменить состояние сознания, а заодно и состояние души. Она обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь. Она у Миронова и трудится. Работа над образом всегда становится для этого артиста еще и работой над собой. Только что за роль князя Мышкина в телефильме "Идиот" Евгений МИРОНОВ удостоился "ТЭФИ". Незадолго до вручения награды он дал интервью Марине ДАВЫДОВОЙ.
Так получилось, что у вас было за последнее время сразу две крупные работы - Мышкин в "Идиоте" и Лопахин в "Вишневом саде" Эймунтаса Някрошюса. Лопахин, конечно, дался тяжелее?
- Тяжелее дался как раз Мышкин. Не потому, что образ героя сложен, а потому, что экстремальными оказались условия, в которые я был поставлен. Все быстро очень снималось. Нужно было не плюнуть в вечность.
Но "Вишневый сад" тоже, кажется, быстро репетировался.
- Быстро, но там интенсивность работы другая. Это были длинные и изнурительные репетиции с 11 утра до 6 вечера. Дальше Някрошюс говорил: все, у меня болит голова, я больше не могу. И по нему видно было, что это правда. С него пот капал. Причем самое удивительное, что он почти не вставал с места. Знаете как режиссеры - мечутся, показывают. А когда он начинает показывать - это караул. Хуже, чем его показы, я вообще показов в жизни не видел. Я был уверен, что все режиссеры известные - Олег Ефремов, Валерий Фокин, да все, должны уметь показывать. Ведь артисты очень часто именно с показа многое и берут. У Някрошюса это антипоказ.
Это заставило вас как-то усомниться в его величии?
- Что вы! Някрошюс - гений. Для меня это очевидно. То, куда он заглядывал и нам иногда позволял заглядывать, грандиозно. Но у него очень сложные, мучительные отношения с профессией. Мы с ним как-то разговорились. Так просто, не о спектакле. Это был последний день моего пребывания в Вильнюсе, где проходила часть репетиций, и он посадил меня в машину, повез смотреть город с высоты птичьего полета. В какой-то момент он остановился и сказал: знаешь, я занимаюсь не своим делом. Я сначала решил - кокетничает. Сейчас понял, что нет. Своим делом человек занимается с легкостью, а я видел, каким трудом ему даются репетиции. Физиологической болью. Он почти стареет. Я впервые стал свидетелем того, как гений рождает.
Вы сказали, что роль Мышкина вам далась тяжелее, чем Лопахина, но Мышкин, по-моему, гораздо больше соответствует вашей актерской органике. А Лопахин - идеальная роль для Высоцкого. Над вами не маячил его образ из знаменитого спектакля Эфроса?
- Не маячил. И мне не казалось, что Лопахин - это не мое. К тому же Някрошюс придумал очень разного, противоречивого героя. В нем и нежность, и жесткость, и фатализм. Все на свете. Някрошюс совершенно неожиданные предлагал ходы. Вы можете представить Высоцкого-Лопахина, поющего песню из "Демона" Рубинштейна? А я у Някрошюса пою.
И все же есть роли, которые вы делите на свои и не свои?
- Нет. Вот так вот нагло отвечу - нет.
Смелый ответ. Я думаю, есть два подхода к актерству. Или ты - лицедей, такой Актер Актерыч, и тогда ты все можешь сыграть - и женщину, и ребенка, и старика. Или же работа над ролью предполагает накопление какого-то человеческого материала. Мне кажется, что вы исповедуете второй подход.
- Да, конечно. У меня даже цепочка такая выстраивается. Если бы не было фильма "Мусульманин", я не сыграл бы, наверное, Ивана Карамазова. Без Ивана Карамазова и Гамлета - Мышкина. Человеческий опыт и актерский для меня неразрывны.
Ловлю вас на слове. Вам предлагают сыграть короля Лира. Вы согласитесь? Ведь то, что это человек старый, очень важно для этой роли. Это не вопрос возраста, а вопрос каких-то переживаний, которые не могут случиться с молодым человеком.
- Понимаете, если мне предлагают короля Лира, значит, наверное, предлагающего заинтересовало то, что во мне сейчас есть для этой роли. А там наверняка что-то есть. Не все, но что-то. И это что-то всегда можно сыграть. Я не ответил на ваш вопроc?
Почему же. Ответили. Очень хорошо, по-моему, ответили.
Я не знаю другого артиста, который подобно вам сыграл бы за свою, не очень длинную пока карьеру у такого количества непохожих друг на друга режиссеров - Петер Штайн, Валерий Фокин, Деклан Доннеллан, Някрошюс. Когда уже поработал с постановщиком, знаешь примерно, что в следующий раз он будет от тебя хотеть. Но приспосабливаться каждый раз к новой стилистике очень сложно. Вам это нужно?
- Меня это не пугает. Я легко адаптируюсь в новых, сложных условиях. Это, наверное, одно из главных моих актерских качеств. Я люблю экстрим. Люблю пробовать что-то новое. Идти напролом. Это же интересно. Я, наоборот, больше всего боюсь привычки.
С кем из российских режиссеров вы хотели бы сейчас поработать?
- С Кириллом Серебренниковым.
А с Фоменко или Гинкасом?
- Я восхищаюсь ими, но я себя у них пока не вижу. Правда, я и у Някрошюса себя поначалу не видел. Когда смотрел его "Гамлета", совершенно, по-моему, гениального, я обрыдался. Но я понимал, что мне неинтересно работать в таком спектакле артистом. Мне не хватало какой-то свободы. Казалось, что они все действуют как марионетки.
А когда поиграли, почувствовали свободу?
- Не сразу. Когда мы только начали работать, я сопротивлялся. Если я что-то не понимаю - это все, я вообще играть не могу. Мне надо быть в соавторстве с режиссером, а не выполнять безоговорочно чью-то установку. Поэтому я засыпаю режиссеров вопросами. И вдруг во время репетиций "Вишневого сада" я понял, что это глупо. Потому что всего он все равно мне не скажет. То, что он придумывает, невозможно разложить по полочкам. И я только интуитивно могу понять, чего он от меня хочет. С какого-то момента я стал абсолютно тупо выполнять указания Някрошюса, пытаясь на каком-то сверхрациональном уровне уловить верное направление. И только тогда вдруг почувствовал свободу.
Простой вопрос: кто из тех гигантов, с которыми вы работали, вам все же ближе других? С кем из них было комфортнее?
- Ни с кем из них мне не комфортно. Да и материал, который меня с крупными режиссерами сталкивал тоже, знаете, дискомфортен. Когда мне комфортно на репетиции, я сразу пугаюсь.
Следовательно, с кем-то из режиссеров все-таки было комфортно? С кем?
- Не буду говорить. Обидятся.
Когда вы почувствовали, что вот она пришла, слава?
- Я не кокетничаю, ей-богу. Я до сих пор этого не чувствую. Слава это или какая-то уверенность в себе или покой, когда ты чего-то достиг и можешь теперь смотреть откуда-то с поднебесных высей на расстилающуюся под тобой жизнь... У меня этой платформы нет и не было. Ее ни купить невозможно, ни достать по блату. Вот я снимался в "Идиоте" с Инной Чуриковой. Для меня это было открытие по всем статьям - и человеческим, и профессиональным. Я смотрел на нее и учился. И, вы понимаете, у нее тоже не было платформы. А это же Чурикова-а-а! Она все равно себя чувствовала как студентка, которую только что выпустили перед зрительным залом и надо что-то доказывать. Не кому-то доказывать, а самой себе. Какое тут спокойствие. Просто есть разница между творческим волнением и суетой. Вот мне надо будет сейчас ехать на "ТЭФИ", и я думаю с ужасом, что надо будет в какой-то, крутой желательно, машине подъехать, наряд какой-то нацепить, надо выпендриться как-то, челку что ли сделать. И мне так лень думать про это, хотя это тоже неотъемлемый атрибут актерства. Конечно, иногда, в какие-то секунды мне приятно постоять в лучах зрительской любви...
Я всегда думала: а как себя чувствует артист, когда все хлопают вот так одновременно, как один человек, и ты понимаешь, что ты что-то такое с залом сделал…
- Я вам скажу. Я вчера слушал потрясающего джазиста. Эх, забыл сейчас имя... Он имеет две премии Грэмми. Звезда. И пока он находился на сцене, ему было так интересно то, что он там делает, что он забывал иногда о зрителях. Знаете, как иногда заводят - руки вверх, давайте хлопайте, ребята, я работаю сейчас на вас. Нет - он занимался своим делом. Оторваться от него было нельзя. Зал стоял на ушах. А уходил он незаметно - раз и ушел. Может, в этом какой-то трюк был, но, по-моему, ему было просто не до толпы. Когда что-то задело тебя глубоко, обычно молчишь. После сложнейшего монолога Лопахина в третьем акте, когда зал мне не хлопает, а просто затихает, для меня это дороже. Значит, все у меня получилось. Значит, попал...
Вы, молодой еще человек, сыграли важнейшие роли мирового репертуара - Гамлета, Мышкина, Карамазова, Хлестакова, Самозванца в "Борисе Годунове". Это вершины. Но ведь когда человек поднялся на вершину, единственное, что он может делать, - это спускаться с нее вниз. Вас это не пугает?
- С одной стороны, вы правы. Но можно ведь пойти по второму кругу. Залезть на вершину с другой стороны. Как Лоуренс Оливье или Джон Гилгуд. Они же играли одни и те же роли по несколько раз. В другой трактовке, у другого режиссера.
А новые вершины?
- У меня есть интересные предложения, но нет никакой специальной мечты. Более того, у меня никогда их и не было. Я никогда не мечтал сыграть ни одну из тех ролей, которые сыграл.
То есть вы не пытаетесь влиять на ситуацию - что жизнь предложит...
- Нет, я не просто стрекоза. Я гибрид стрекозы и муравья. Для всего нужно подготовить почву. Так просто ни одно зерно не взойдет. Но какое зерно упадет, об этом я не думаю заранее. Настоящая роль, если уж она тебе досталась, требует тяжелой работы. Жертвы требует.
Жертвы? Какой?
- Отказ о себя прежнего. А это часто мучительно.
От себя или своих актерских штампов?
- Я же сказал, что для меня это неразрывно. Так получилось, что герои, которых я играю, это почти реальные для меня люди. Когда долго дружишь, знаешь ведь, что сделает человек в такой-то ситуации. А я со своими героями дружил, отождествлял себя с ними и спорил с ними. У меня иногда было раздвоение сознания, как у Ивана Карамазова с чертом. И образ Мышкина я все равно не могу отстранить от себя самого. В какой-то момент это приняло навязчивый характер. У Мышкина есть одно свойство - он никогда не врет. То есть по ходу дела он начинает немного привирать, чтобы подделаться под людей. Потому что иначе он очень выделяется и тем самым приносит вред и себе, и окружающим. И вот, знаете, я попробовал один день не врать. Ну абсолютно. Это же касается всего. И общения с людьми, и общения с собой. Прежде всего общения с собой. Я еле выдержал. Есть какие-то вещи в цивилизованном мире - этикет, вежливость, нежелание причинить неудобство ближнему, в общем, много чего, что делает невозможной эту прекрасную привычку Льва Николаевича.
Другой Лев Николаевич - Толстой - заметил как-то, что ему приходится врать по восемь раз за день. Но для Мышкина, по-моему, важнее не делать людям больно, чем жить по правде. Это же разные, чтобы не сказать - взаимоисключающие задачи.
- Да. И для меня это было настоящим открытием. В романе и в фильме есть сцена, где украли деньги у Лебедева. Подозрение падает на генерала. А Мышкин, чтобы отвести это подозрение, сдает Фердыщенко. И вдруг понимает, что, говоря правду, он наносит вред человеку. И это для него потрясение, потому что до этого он привык в соответствии с собственной природой жить, да и все. Мне больше всего было интересно сыграть не то, что Мышкин идеальный герой, а то, как меняется он при знакомстве с миром, как у него меняется поведение. Вот он - раз - и попал сюда. Такой пришелец. Было интересно, как он адаптируется.
Если бы был один моральный закон, который надо соблюдать, и тогда ты нравственный человек, было бы довольно просто. А сложность-то в том и состоит, что есть много нравственных норм, которые нередко вступают в противоречие друг с другом. Соблюдая одну, нарушаешь другую. Пытаясь делать добро, делаешь зло. В этом ужас и жуткий пессимизм Федора Михайловича. Все заканчивается жуткой трагедией. Для всех. Кто-то мне говорил из достоевсковедов, что Мышкин в одного человека все же заронил это зерно. В Рогожина. Поэтому все же какая-то надежда есть. Вот он вернется с каторги и, может, что-то попытается изменить. Но в принципе там полное отчаянье.
Вам было когда-нибудь стыдно за свои роли? Не за то, как вы сыграли, а за то, что. Русские звезды просто в силу безденежья, очевидно, очень часто вляпываются в разные халтуры - и театральные, и кинематографические.
- А у западных звезд, вы думаете, это не случается? Я недавно видел Джека Николсона - это один из любимых моих артистов - в какой-то чудовищной картине, в которой он, видимо, за очень большие деньги просто существует в кадре. Это ужасно. Я очень боюсь таких разочарований, связанных с самим собой. Я, тем не менее, никого не обвиняю. Деньги нужны всем, а платят больше за плохое, чем за хорошее. Я как-то держусь. Может, мне просто везет. Мне очень не хотелось бы скурвиться.
Это вообще, по-моему, главное в жизни после того, как приходит слава - не скурвиться. Сначала чего-то добиться, а потом не скурвиться.
- По-моему, я очень трезво себя оцениваю. Понимаю, что я сделал, что не сделал. Что получилось, что нет. Витания в облаках у меня никогда не было. Может, потому что мне все давалось нелегко.
А вот со стороны кажется, что вам все легко давалось.
- Ну да, такие роли с такими режиссерами - это, конечно, везение. Но тут существует ведь другая опасность. Так сложилось, что я все время играю трагических персонажей. И это, безусловно, оставляет на мне след, отпечаток. Возникает проблема мироощущения. Я, наверное, поэтому с такой огромной радостью ринулся к Машкову во мхатовский "Номер 13". В чистую комедию положений. Это была редкая возможность наконец-то отрешиться и просто лицедействовать. Это было радостью. Так что сложности возникают у меня особые, внутренние. И как с ними бороться, я пока не очень понимаю.
Если брать начало пути актерского, там тоже все было легко?
- Я могу все это рассказать, но рассказать не хочется. Все непросто было. И потом есть весы. За все приходится платить. За все. В том числе за успех.
Платить чем?
- Много чем. Я до какого-то момента вообще не видел жизни, ее прелестей. Я не понимал, что это такое. Я был так увлечен каким-то другим миром - как говорит Екатерина Васильева, ушедшая из профессии, - миром фальшивым и искусственным, что жизни как таковой просто не замечал.
А в детстве замечали? В юности?
- У меня было такое детство, знаете, надо мной не дышали. Я шел в школу, а мама грела чайником мне стул, на котором я завтракал, чтобы попке моей было тепло, чтобы я учился хорошо. И это воспитание, за которое я не расплачусь уже никогда - разве что детям своим как-то это верну - оно к жизни меня не очень приготовило. Поэтому я двинулся в другую сторону, в придуманный мир, и там мне было очень интересно. Но в какой-то момент я вдруг понял, что пора из этого выпрыгивать. Не отрываться по полной программе - я к этому всегда был равнодушен. Мне просто стало интересно смотреть по сторонам. Смотреть на природу. На листья. Я никогда не замечал, когда они желтеют. Некогда было.
А это действительно сложно заметить. Они и распускаются быстро. Вот вчера еще ничего не было, и вдруг выглянул - а все зелено.
- Может, у меня просто кризис среднего возраста. Я стал концентрироваться на вещах, которые реальные, не из придуманного мира.
Я позволю себе все же заметить, - так, в сторону - что Васильева противопоставляла, наверняка, не сценический мир и реальную жизнь, а сцену и интенсивную духовную, религиозную жизнь.
- У меня с этой сферой особые отношения. Я такие роли играл... И это меня столько всего заставило переосмыслить. В работе над Иваном Карамазовым (спектакль "Современника" "Карамазовы и ад" в постановке Валерия Фокина. - М.Д.) у меня вообще произошла переоценка себя самого как личности. Открытие себя другого. Может, эти роли и натолкнули меня на мысль об отходе от актерской профессии. Не знаю уж, чем это закончится...
Раньше были настоящие театральные звезды. Вот Качалов, например. Их слава была завоевана исключительно подмостками. Это была честная театральная слава. Сейчас это почти невозможно. Сейчас артист существует в такой ситуации, когда стать звездой без кинематографа и отчасти без гламурного мира невозможно. Вас это никогда не задевало?
- Ну почему же. Вот в театре Фоменко играют же настоящие театральные звезды. Галя Тюнина, моя любимая актриса, сестры Кутеповы. Сейчас, правда, их начинают растаскивать помаленьку. А если вы имеете в виду властителей дум, так что же поделаешь. Конечно, все изменилось. Во времена Ермоловой не было телевидения, кинематографа. Был только театр.
Но все же никогда не возникало зависти к звездам международного уровня? Причем это часто действительно прекрасные артисты - Марлон Брандо, Аль Пачино. Их знают от Гватемалы до Японии. И понятно, что, сколько бы вы ни играли Гамлета или Лопахина на сцене, у вас никогда не будет такого признания, как у них.
- Ну не то чтобы я сидел и печалился, что меня не знают в Гватемале. Такие переживания ни к чему хорошему не приведут. Разве что к "Кащенко". Будешь там ходить по больнице и говорить себе: "Я Брандо, я Брандо". Что касается нашего выхода на международную арену, то ехать туда и копировать их безнадежно. Играть сербов и бандитов уже не модно. И главное - неинтересно и скучно. Знаю по своим товарищам. Многие пытались. Ничего хорошего не получалось, потому что они все равно лучше. Понятно, что даже средняя их картина будет продаваться по всему миру и делать сборы... А для нас интерес к нашему фильму - это чудо. Российский кинематограф и гватемальский для Запада что-то примерно одинаковое. Хотя у нас вроде есть Тарковский, Михалков, Параджанов. Обидно, конечно.
Но, в конце концов, нам есть что предложить миру. Я играл "Бориса Годунова" (спектакль знаменитого английского режиссера Деклана Доннеллана, поставленный с русскими артистами. - М.Д.) по всей Европе. И когда мы давали его в Лондоне, ко мне в гримерную по окончании пришли два брата Файнса - Джон и Ральф - и спросили: как вы так это делаете? Восхищенно спросили. И я понимал, что это не лесть. То, как мы играем на сцене, редко, кто может. Поэтому нам есть чего продавать.
Вы в "Табакерке" что-то еще играете?
- Бумбараша. Я играю его больше 12 лет. Пенсионер.
У вас ностальгическое к этому театру отношение?
- Ну, конечно.
Но как к актерскому детскому саду или все же как к университету?
- Да бог его знает. Как к родному дому. Я редко туда возвращаюсь, но он все равно родной. И когда я прихожу туда, я понимаю ему цену. Потому что, в каких бы проектах я ни участвовал, я всегда помню, что там мы все одной крови. Как в "Маугли".
До сих пор?
- До сих пор. Это неистребимо.
А Табакова вы по-прежнему ощущаете своим учителем?
- К Табакову у меня почти сыновнее отношение. После "Вишневого сада" он позвонил мне ночью...
Я, кстати, была на этом спектакле и видела, что он, в отличие от многих наших звезд, высидел его до конца, то есть все шесть часов, и даже хлопал, стоя, хотя я не уверена, что ему должно было это все очень нравиться...
- Я сам был этим удивлен. Так вот, он час мне потом делал замечания. И говорил очень важные вещи...
Но ведь он совсем другого склада артист. Он как раз такой Актер Актерыч. Редко бывает, что столь близкие люди так непохожи.
- Ну да, он - лицедей. Он делает все немного играючи. Я даже завидую такой его радости нахождения на сцене. Я ведь испытываю от работы сложные ощущения. Это не просто радость. Это почти всегда мучительная радость. Вы меня понимаете?
Понимаю. Я же слышала ваш рассказ о Някрошюсе.
Евгений Миронов - фотография из архивов сайта
Посмотреть фото
| Родился: | 29.11.1966 (59) |
| Место: | Саратов (SU) |
| Новости | 8 |
| Фотографии | 85 |
| Факты | 2 |
| Обсуждение | 52 |
Комментарии