Автор: Владимир ПОЛУПАНОВ [12.12.2000]

России наступает эпоха отстоя

Рок умер?

+— ЮРА, жизнь вроде бы в России налаживается, становится спокойнее, а песни твои все равно полны тревоги.

— Мне кажется, в России начинается новая эпоха застоя, вернее, «отстоя», как говорит молодежь. Это, конечно, естественно, после десятилетия бурь и революций должна осесть эта мутная взвесь добра и зла, войны и мира. Отстояться. С одной стороны, мы должны увидеть горизонты, цели — куда идти. С другой стороны, нынешние «реформаторы» выросли и сформировались именно в брежневскую эпоху, когда была унылая тишь да гладь. «Новой России» они добились, к политической власти прибавились деньги, законное и свободное владение капиталом, поэтому на данном уровне застой им необходим, больше ничего не нужно. Немного зла — немного добра. Немножечко вялотекущей войны — чуть-чуть мира, немножко жизни — немножко смерти, немножко реформ и чуть-чуть не раздражающей музыки. Самые продвинутые радиостанции сегодня гоняют песни, по идеологии и внешне напоминающие любимые массами в застойные времена ВИА «Лейся, грейся», «Синие орлы и птицы», «Красные медиаторы» — романтические мелодии с причесанными электрогитарками. Немножечко про любовь, чуть-чуть про страну. Обо всем по чуть-чуть.

Все возвращается на круги своя, и как ответ — наш альбом, где вспоминается эпоха рок-н-ролла, когда нам, детям «кухонного периода», надоело всего понемножку. Нам хотелось или полной войны, или полного мира, или полной свободы, или неволи, или любви до края, или полной ненависти. Отсюда и вырос российский рок-н-ролл. От этого же и умер, когда все желания прекратились.

+— В своем сольном альбоме, который вышел на днях, Андрей Макаревич тоже ностальгирует по ушедшей эпохе рок-н-ролльного бунтарства. И он отчасти перекликается по настроению с твоей песней «Мама, это рок-н-ролл», где ты поешь: «Были времена и получше, были и почестней». Однако как это все смахивает на старческое брюзжание!

— Не думаю. И его альбом, и наш — это размышления о прошлом и настоящем и желание почувствовать будущее. Но альбом Макаревича — размышление умной буржуазии, которая когда-то рыдала, ныряла в трусах в омут жизни. А сейчас лежит себе в офисах на Канарах, и все у нее есть: джин с тоником, удочки, поплавки тонут в теплых прозрачных водах… И вот лежит такой буржуа, куря дорогие сигары, вспоминает молодость и ностальгирует: «Да, когда-то были и мы рысаками». Наш альбом другой, нерва сегодняшней жизни, надеюсь, побольше.

+— Но Макаревич, как спел когда-то БГ, «принят в приличные дома», а тебя многие коллеги с твоим воинствующим патриотизмом побаиваются и считают чудиком.

— Вся та боль, которая есть в этом альбоме, — ведь это нормальная реакция на происходящее. Единственное, что могу сказать: мне бы действительно хотелось быть Чудиком. Ведь именно они создают все самое интересное. Быть Обычным Обывателем — смерть для меня. Я знаю много людей, которым неприятно сознавать, что кто-то думает иначе, что кто-то, как я, все время трындит о Чечне не потому, что хочет казаться героем, «делает себе пиар», а потому, что душа болит.

Чечня

+— В 1996 ГОДУ вы дали концерт в Чечне для всех — и для федеральных войск, и для боевиков — одновременно. Это была миротворческая акция?

— Мы выступали перед гражданами нашей страны — думающими, оценивающими независимость, свободу, мир и войну, добро и зло — по-разному. «Блаженны миротворцы». Ты не представляешь, с какими глазами уходили наши войска по этой грязной дороге. Машина Лебедя, мотавшаяся туда-сюда, была вся в плевках. Потому что на каждом блокпосту солдаты плевали в ее сторону, считая, что до победы нам осталось всего 2 миллиметра и русскую армию предали. Никто уже почти не слушался командиров, перед концертом в Ханкале подбежал замполит и сказал мне: «Юра, попросите солдат, чтоб они не бросали гранаты за сцену и не стреляли. А то они в знак восторга любят это делать». Ну я и сказал им: «Тут ваше начальство попросило ничего не взрывать». И тут же за сцену мимо нас полетели гранаты — такого салюта я больше никогда не видел!

В Грозном был «Летний театр» — слева сидели наши, справа — боевики, а посередине толкалась детвора, которая за два года войны впервые повылезала из подвалов. И вся эта вооруженная и не очень людская масса не сидела на месте, ворочалась, озиралась, потому что все боялись обстрелов и провокаций. Когда я приехал на эту площадку, то увидел, как чеченские и русские бабушки засыпали воронки и закрашивали следы от пуль и снарядов. Они смотрели на нас и спрашивали, не веря тому, что происходит: «Ребята, неужели мир наконец-то настал? И мы будем жить вместе мирно». А когда я спросил у одного полевого командира: «Ну что, война будет?» «Нэт! — ответил он. — У наших в Крэмлэ денег болшэ!»

Я и сейчас думаю: тот мир был необходим — столько было разговоров, обид, гнева, криков, ненависти, тоски, упреков, а несмотря ни на что, он был! И мы правильно сделали, что дали возможность тому правительству Чечни построить нормальное государство, и не мы виноваты, что там ни хрена не вышло. Чеченцы, которые искренне хотели этого мира и цивилизованной жизни, уничтожены стадом бандюков, и эта вторая война, которую мы сейчас ведем, более справедлива и оправданна, чем первая.

Добро и зло

+— ЗНАЮ, ты много читаешь. Какие книги в этом году прочитал?

— Дьяк Александр, мой добрый друг, дал мне недавно прочесть «Три разговора» В. Соловьева (кто не знает, это наш философ) — это замечательные рассуждения о войне — почитайте. А вообще кроме букваря и газет я, конечно, почитываю прозу. Согласен с В. Ерофеевым, что последние десятилетия русская литература изучала зло. Потому что пафос добра (а последние, кто им занимался, — т. н. шестидесятники) стал слишком рафинированным и выхолощенным. «Выели» тему, интерес к ней пропал, и все эти ершистые мальчики и девочки — Сорокины, Толстые, Пелевины, Лимоновы — рухнули в зло, изучив его досконально, до полного абсурда. А сейчас, мне кажется, приходит время возрождения какого-то неоромантизма — это больше подходит человеку, чем бесконечные поиски зла и ползание с голыми задницами по помойкам цивилизации. Тело не убило дух. И запоры наших писателей, музыкантов, кинематографистов — неинтересны. Поэтому, наверное, все читают Пауло Коэльо и Зюскинда.

+— А ты не пытался изучать зло?

— Безусловно. Но вышеперечисленные авторы делают это более талантливо. Даже когда мне «грязно и тоскливо», то «печаль моя светла». Человек — образ и подобие Божие, имеющий свободу выбора. Человек не сексуальная скотина, размножающаяся и умирающая в похоти и жажде наживы. Человек — искусство для меня — знание зла и дна жизни и вместе с тем ежедневное прослушивание ангелов, духовного. Когда художник дает мне два полюса, когда художник — молния между высотой духа и низменной плотью жизни, тогда это искусство, тогда это не скучно.

+— Да, но почему тогда в твоем новом альбоме столько мрачных образов? Таких, например, как: «Пьяные дети холодной страны, сплевывают новый гимн…»?

— Да, но там есть и «Храни всех нас, Господи, тихо, храни всех нас, Господи, громко…». Есть свет и жизнь. Я видел столько зла в натуре, что мне не нужно его придумывать и тем более тащить в песни.

+— Зато в поп-музыке полно добра (любовь, мир, солнце), а ты с ней тем не менее постоянно воюешь.

— Если я и воюю, то не с ней, а за самого себя. Океан культуры огромен, и кроме китов и акул должна быть мелочь — шпроты, креветочки. Но плохо, когда всех китов, белуг и дельфинов перебили, а по «ящику», радио и в концертах муссируется один планктон. Поп-музыка, на мой взгляд, это и есть то паточное, выхолощенное, сладенькое, мармеладное добро, без зла. А значит, не искусство. Единственный мой любимый попсовый исполнитель — Кашпировский. Вот это была классная попса! Все расслаблялись и чернели. Такой, к сожалению, сегодня нет. Но это не добро, а расслабуха. А это разные вещи, старик.

Tags: #жизни #россии #добра #войны #альбом #добро #эпоха #песни #немножко #полной #альбоме #которая #столько #более #человек

Дополнительные фотографии