пїЅпїЅпїЅпїЅпїЅ: Андрей Пуминов [12.06.2007]

Крещатицкий парижанин (Из антологии Евгения Евтушенко «Десять веков русской поэзии»)

Так сказал о себе писатель, который был незаурядно талантлив как романист, публицист, поэт, эссеист… Но главный жанр его жизни не менялся – жанр быть Эренбургом. Он и в старости остался собой – неуживчивым, запальчивым, всегда готовым встрять в спор.

Эренбург был единственный разрешенный в СССР космополит, что во времена Герцена ругательством не считалось. Тоненький дымок его постоянно кочующей по свету трубки был чуть ли не единственной утлой ниточкой, соединявшей Европу и самоизолировавшийся Советский Союз, чьи обыкновенные граждане и вообразить не смели, что можно легко перешагивать «границу на замке», как это делал он. Такой привилегии не было и у самого Сталина, укравшего не только у других, но и у себя прелестную возможность посидеть, скажем, в «Ротонде», запивая ледяным золотистым шабли сбрызнутую лимоном устрицу, спрыгивающую в рот с крошечной вилки.

Привилегия одновременного существования в обоих враждующих мирах вызывала зависть и подозрительность, хотя эта привилегия была не дарованной, а придуманной самим Эренбургом как рисковая игра, где ставкой была собственная жизнь. Он уже в 17 лет попал за решетку, будучи в одной компании с Н.И. Бухариным, а затем очутился в вынужденной эмиграции, где встречался со всеми знаменитыми подпольщиками от Ленина до Троцкого и Савинкова. И решил посвятить себя грядущей России, где не будет черты оседлости, где исчезнет слово «жид» и российская культура сольется с европейской.

Что бы ему ни приписывали, он был больше поэтом, чем политиком. Он не «внедрялся» в Париж по заданию ОГПУ, а на всю жизнь влюбился в этот город, где подружился с Пикассо, Модильяни, Леже, Браком, Мальро, Элюаром, Нерудой… Он чувствовал себя в Париже послом Москвы, а в Москве – послом Парижа. Он без приказа Коминтерна посвятил свое вдохновение испанским республиканцам и интербригадовцам.

Да, ему навязывали линию партии, но он многажды переступал предписанные рамки, чтобы помочь русскому искусству и тем, кто его достойно представлял. Он вывез из Москвы «Лебединый стан» Марины Цветаевой. Он поддержал еще не напечатанный роман Евгения Замятина «Мы» и устраивал его перевод в Париже.

Уже в 1917 году он увидел, как революция, вымечтанная им, не стеснялась втаптывать в грязь сапожищами – тех людей, которые ее ждали. Но еще страшней растоптанности – постоянный страх быть растоптанным. Зачем-то у несчастного Бабеля в НКВД выбивали фантастические показания, что Эренбурга завербовал как шпиона не кто-нибудь, а знаменитый французский писатель Андре Мальро. Добытых под пытками оговоров и добровольных доносов на Эренбурга было больше, чем на кого бы то ни было из писателей, но никто не привел ни одного его письма, хотя бы отдаленно похожего на чью-либо политическую компрометацию.

В ранних стихах, несмотря на неуклюжие рифмы и высокопарный провинциализм, у Эренбурга постоянно вибрировала особая гражданская нервинка, она и вывела его к стихам, написанным уже выпукло и крепко: «Не думал я, что даже уксус лаком, Когда горчит душа и медлит меч, Что можно в тридцать лет учиться плакать, Ворочая огромной глыбой плеч».

В лучшем романе Эренбурга «Хулио Хуренито» (1921) есть такой монолог: «Велика и сложна наша миссия – приучить человека настолько к колодкам, чтобы они казались ему нежными объятиями матери. Для этого вовсе не надо подходить осторожно, крадучись, пряча колодки за спину. Нет, нужно создать пафос для нового рабства».

Не принадлежал ли Эренбург сам к создателям пафоса для нового рабства? Ведь он много раз употреблял в статьях и речах, и особенно часто во время войны, имя того, кто лицемерно назвал это рабство свободой.

Эренбург был идеалистом и, как все идеалисты, от трагического несовпадения реальности с идеалами стал к концу жизни скептиком. А между скептиком и циником – спасительно огромное расстояние. Как многие европейские либералы, после 1933 года он оказался перед дилеммой: Сталин или Гитлер и выбрал Сталина.

После сфабрикованного дела «врачей-отравителей» даже Гроссман, и Маршак, и Дунаевский, и Ландау, содрогаясь от страха перед возможными пытками и отвращения к самим себе, подписали петицию вождю о том, как они счастливы вместе со всеми советскими евреями «добровольно» переселиться в Биробиджан. (Эта история скрупулезно описана в книге Бенедикта Сарнова «Случай Эренбурга».) Под петицией стояли 67 подписей. Эренбургу тоже предложили подписать ее. Он резко отказался. Тогда ему намекнули, что письмо согласовано со Сталиным. Эренбург на час уединился в кабинете, сказав, что сам напишет Сталину. Может быть, за этот час вся жизнь прошла у него перед глазами. Вся она была противоборством-сотрудничеством с властью. То он, то власть шли на компромиссы. Ему не препятствовали печатать то, что вряд ли разрешили бы кому-то другому, осторожно учитывали его рекомендации по международным премиям, иногда освобождали людей по его просьбам, но далеко не всех.

После поездки в Берлин в 1940 году он предупреждал Молотова о готовящемся вторжении в СССР, но к нему не прислушались. И Эренбург оказался более готовым к войне, чем вождь. Рассказывают, что солдаты не скручивали «козьих ножек» из тех газет, где были неистовые статьи Эренбурга. В войну он стал самым знаменитым после Сталина советским человеком у нас в стране и в мире, что не могло не задевать ревнивого вождя.

И вот теперь на столе перед Эренбургом покачивались невидимые чаши весов. Не подписать письмо было нельзя – это стоило бы жизни не только ему, но и его близким. И подписать было нельзя – такой позор хуже смерти. И Эренбург, как будто согласившись с групповым письмом, начал мягко вселять в душу адресата сомнения: «Дорогой Иосиф Виссарионович!.. Я боюсь, что коллективное выступление целого ряда деятелей советской русской культуры, объединенных только происхождением, может только укрепить националистические тенденции…» Без нажима он дезавуировал само это письмо, которое нарушает, как он невысказываемо высказал, сталинские принципы ленинской национальной политики. И выиграл время. Сталин притормозил свой натиск, а скоропостижная смерть вождя похоронила планы депортации.

Эренбург еще многое сделал. Он написал ценнейшую книгу «Люди, годы, жизнь», в чем-то половинчатую, но она была первой в ряду оттепельной мемуаристики. Он сказал Надежде Мандельштам, когда прочел ее воспоминания: «Ты пишешь всю правду, но прочтет это несколько сот человек, которые и так всё понимают. Я пишу половину правды, но прочтут это миллионы, которые этой правды не знают».

Он пробил выставку Пикассо в столице соцреализма – Москве. Открыл широкому читателю такого большого поэта, как Борис Слуцкий, поддержал совсем молодого Евгения Винокурова, успел выступить на вечере поэзии в Лужниках, где собралось 14 тысяч человек. Мои стихи и моя манера читать их, да и, по-моему, я сам, ему не нравились, и он уклонялся от встречи со мной, хотя Слуцкий очень хотел ее устроить.

На встрече правительства с интеллигенцией в 1963 году я пытался убедить Хрущева, что стиль художника и его идеология – это разные вещи, и привел в пример члена ЦК компартии Франции Пабло Пикассо, у которого есть и абстрактные картины. Вдруг раздался скрипуче ворчливый голос Эренбурга: «Ну что вы, Евгений Александрович, какой же Пикассо абстракционист? У него был кубистский период, супрематистский, но он никогда не был абстракционистом». Хрущев очень обрадовался, что Эренбург меня подрезал: «Ну, вот видите… Илья-то Григорьич больше нас с вами знает, кто абстракционист, а кто нет…» Я удивился, что Эренбург оборвал меня по такому пустяку, когда на кону было существование наших молодых художников, обвиняемых в абстракционизме как в смертном грехе, тем не менее как педант Илья Григорьевич был прав. Но раз уж Сталин прощал ему его капризную независимость, то мне сам Бог велел.

Tags: #эренбург #эренбурга #жизнь #пикассо #евгения #жизни #эренбургом #такой #сталина #которые #сталин #подписать #письмо #русской #поэзии

пїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅ пїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅ