Джессика Альба нашла новое агентство: звезда «Темного ангела» возвращается в игру
01.05.2026 17:40:32
Досточтимый читатель!
Если вы не скучный, а веселый и увлекающийся человек с воображением и жаждой познания мира, значит, мы поймем друг друга. Пред вами новый литературный жанр, который можно назвать — реализмом четвертого измерения. Четвертым измерением, как известно, называется время. Философы говорят о «большом» и «малом» времени. Большое — это вечность, там, где все уже свершилось — настоящее, прошлое и будущее; малое — это повседневность, часы и минуты наших забот и хлопот, нашей суетной жизни… Но некоторым из нас иногда удается из малого времени выходить в большое и человек, отрываясь от сиюминутности собственной гордыни, задумывается над вечными вопросами Бытия и, когда его душа наполняется стремлением к сопричастности великому целому, близости к Небесному Творцу, и он не считаясь ни с чем, творит добро и добрые дела, то к нему приходит чувство тепла своего и другого сердца и слезы радости приходят ему на глаза и наступает счастие и осознание полноты реальной жизни. Или когда мы (кто чаще, кто реже, кто, увы, никогда!) обращаемся к духовному наследию человечества — к самым важным и драгоценным книгам, к мыслям и делам выдающихся людей. Собственно, это и есть реализм четвертого измерения. Ведь нашими живыми собеседниками благодаря печатному Слову становятся люди, которых давно нет на свете. Некоторые из них, а это как правило классики мировой литературы, по своим взглядам, чувствам, остроте интеллекта — наши современники более, чем некоторые из еще не перешедших в мир иной, не правда ли? Смысл этого собеседования — совмещение прошлого и настоящего, когда мы в реальном времени видим, слышим, чувствуем ожившее внутри нас печатное Слово, чтo в данную минуту говорит, пишет писатель, философ, ученый Александр Сергеевич Пушкин, обращаясь именно к нам. На стыке двух веков XX и XXI, мне — как директору издательства «Москов-ский писатель» — пришлось и приходится заниматься изданием русской и мировой классики. Среди книг в серии «Всемирная библиотека поэзии и прозы», конечно, наиболее важным и значительным событием для меня стала сегодняшняя работа по изучению и изданию полного собрания сочинений А. С. Пушкина для массового читателя. Работая над изданием, я стал замечать, что все чаще и чаще обращаюсь к Пушкину в самые разные минуты своей жизни. И не было случая, чтобы я не нашел в книгах Пушкина для себя ответа. И чтобы он, Пушкин, провидчески, не разглядел трагедию сегодняшней общественной жизни человека и человечества, не разъяснил мне, как поводырь, моего душевного состояния, не ободрил меня и не придал мне новых жизнеутверждающих сил и не даровал христианского умения радоваться жизни. Чем больше я познавал и осознавал Пушкина (в его стихах, статьях, прозе, письмах), тем больше у меня появлялось и появляется новых вопросов к Александру Сергеевичу. Однажды я решил собрать и записать некоторые заветные диалоги, мои вопросы к Пушкину и его ответы. Вот так, казалось бы неожиданно, получилась беседа двух издателей и писателей — Александра Федоровича Стручкова и гения русской словесности, издателя журнала «Современник» Александра Сергеевича Пушкина (хотя, как сказал Черномырдин: «Ничего не бывает само собой»). Может быть, мой скромный опыт пригодится и вам, для вашего разговора с Александром Сергеевичем Пушкиным (или с Ломоносовым, Жуковским, Толстым, Достоевским, Ключевским... выбор за вами!), дерзайте, познавайте Пушкина, русскую культуру и себя. Сергей Александрович Есенин еще в 1924 году, как всегда по-есенински раззадоривая «братьев-писателей» и читающую публику (а пуще — армию ученых-пушкинистов!), легко обронил мудрую мысль: «Постичь Пушкина — это уже надо иметь талант». Верится, что искрометный, горячий, умевший быть озорным и серьезным Пушкин — оценил бы этот, как мне кажется, нескучный способ преодоления в светской жизни времени и порой уныния. Теперь то мы точно знаем, что не о нас он сказал когда-то: «Мы ленивы и не любопытны»!..
В 1999 году Виктору Степановичу Черномырдину задали вопрос: «Виктор Степанович, в своем вступлении к однотомному изданию произведений Пушкина с его родословной и святыми корнями, вы написали, что «В языке выражается душа народа», что «Россия — хранительница души человечества… Куда ни глянешь — везде голый расчет, прагматизм... Весь мир и сегодняшняя технократия без русской души превратились бы в мир всеобщего хаоса». Россия накануне третьего тысячелетия почти в хаосе. Кто же ей поможет?» Черномырдин ответил: «Пушкин. Только Пушкин! Спасибо России, что у нас есть такой великий предок, который и саму Россию во многом создал. Это мы, потомки Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Шевченко, Достоевского, Шолохова и других наших великих русских классиков, вдруг начали их подзабывать. А ведь на самом деле, российская культура — это высочайшее наше достижение, высочайшая ценность. Нам бы почаще обращаться к этим ценностям. И, может быть, мы были бы намного более собранными, намного более внимательными к себе и людям...» Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II на открытии III Все-мирного Русского Народного Собора еще 4 декабря 1995 года в своем обращении сказал: «В наше время, говоря словами Пушкина, «новорожденная свобода, вдруг онемев, лишилась сил». В этой связи особо напомню, что ныне русскому обществу недостает подлинной соборности, то есть такого состояния, когда бы мы, какими бы разными ни создал нас Творец, вдохновенно работали на общее благо, воспринимая любой труд как служение Господу и Отчизне, помня каждый час и каждую минуту, что мы несем ответственность пред Богом за нашего ближнего, за нашу семью, за наш народ, за нашу Родину, за мир и благополучие всего мира». Но почему и Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II назвал имя Пушкина, ему наверное можно было бы для нас привести выдержки из Святого писания — Евангелия? И я обратился к самому Александру Сергеевичу — к его книгам, и к книгам современников Пушкина о Пушкине. Погрузившись в работу, я понял, что меня больше всего поражает и удивляет и не только в пушкинистах, а их легион, то, что тема Пушкина на протяжении вот уже более полутора веков развивалась как-то однобоко, напоминая застопоренный флюгер. Первым с православным осмыслениям к произведениям Пушкина подошел Гоголь. Остальные застыли на точке зрения светского обывателя, а один из великих «флюгеров», на которого ссылаются абсолютно все пушкинисты (особенно советского периода) — оппонент Гоголя — Виссарион Белинский, литературный критик XIX столетия. Что же писал этот «российский прокоммунист», какую интеллектуальную и эстетическую дорогу прокладывал к «солнцу русской поэзии», какой «народной тропе» к поэту — не давал зарасти травой забвения? Читаем: «Поэзия его чужда всего фантастического, мечтательного, ложного, призрачно-идеального; она не кладет на лицо жизни белил и румян, но показывает ее в ее естественной, истинной красоте; в поэзии Пушкина есть небо, но им всегда проникнута земля». И далее: «К особенным свойствам его поэзии принадлежит ее способность развивать в людях чувство изящного и чувство гуманности, разумея под этим словом бесконечное движение к достоинству человека, как человека». Вроде бы все правильно, даже справедливо. Но — читаем дальше: «Пушкин, как поэт, велик там, где он просто воплощает в живое прекрасное явление свои поэтические созерцания, но не там, где хочет быть мыслителем и решителем вопросов» (Подчеркнуто нами — А. С.). Так неужели же умный и деятельный Белинский, сам большой работник и мученик русской совестливости, страстный искатель истины и правды, просмотрел в Пушкине великого труженика, мыслителя и государственного мужа? Может, помешала политическая нетерпимость, идеологическая неистовость, тенденциозность, которыми и сегодня так полон мир не только современной России? Уж не тогда ли закладывалась искалечившая на полтора века нашу историю братоубийственная гражданская война, окончания коей до сих пор не видно?.. Что же обо всем этом думает сам Александр Сергеевич? Действительно ли у него есть ответы на самые злободневные наши вопросы? В самом ли деле он может «спасти Россию»? Как написал, также обращаясь к Пушкину, еще один Александр — Блок: «Дай нам руку в непогоду, помоги в немой борьбе!..»
Александр Пушкин — Действие человека мгновенно и одно (isol`e) действие книги множественно и повсеместно…1 ...Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех... У греков мы взяли Евангелие и Предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве... Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, — как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр (Александр I — примеч. ред.), который привел... в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы... чего-то такого, что поразит будущего историка? 2
Александр Стручков — Господин поэт! Видимо, не зря вас, подозревали в верноподданических настроениях и в симпатиях к монархизму? В своем письме к Чаадаеву вы подтверждаете эти идеологические в духе «неистового Виссариона» обвинения…
Александр Пушкин — Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить Отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал 3. …Петр не успел довершить многое, начатое им. Он умер в поре мужества, во всей силе творческой своей деятельности. Он бросил на словесность свой взор рассеянный, но проницательный. Он возвысил Феофана, ободрил Копиевича, не взлюбил Татищева за легкомыслие и вольнодумство, угадал в бедном школьнике вечного труженика Тредьяковского. Семена были посеяны. Сын молдавского господаря воспитывался в его походах; а сын холмогорского рыбака, убежав от берегов Белого моря, стучался у ворот Заиконоспасского училища. Новая словесность, плод новообразованного общества, скоро должна была родиться… 4 …Екатерина II основала Российскую Академию в 1783 году и повелела княгине Дашковой быть председателем оной. Екатерина, стремившаяся во всем установить закон и незыблемый порядок, хотела дать уложение и русскому языку. Академия, повинуясь ее наказу, тотчас приступила к составлению словаря. Императрица приняла в нем участие не только словом, но и делом. Часто осведомлялась она об успехе начатого труда и, несколько раз слыша, что словарь доведен до буквы Н, сказала однажды с видом некоторого нетерпения: все Наш да Наш! Когда же вы мне скажете: Ваш? Академия удвоила старание. Через несколько времени на вопрос императрицы: что словарь? Отвечали ей, что Академия дошла до буквы П. Императрица улыбнулась и заметила, что Академии пора было бы Покой оставить. Несмотря на сии шутки, Академия должна была изумить государыню поспешным исполнением высочайшей ее воли: словарь окончен был в течение шести лет (Французская Академия, основанная в 1634 году и с тех пор беспрерывно занимавшаяся составлением своего словаря, издала оный не прежде, как в 1694 году…) 5.
Александр Стручков — То есть, такова русская сообразительность и способность к наукам? Ведь нас и поныне разные слабомыслящие и слабовидящие попрекают «неотесанностью и нецивилизованностью». А тут, смотрите, ученые французы, уж они ли не образец цивилизации, составлением своего словаря занимались 60 лет (!!!), а мы за 6 лет управились! В 10 раз быстрее!..
Александр Пушкин — Карамзин справедливо удивляется такому подвигу. «Полный Словарь, изданный Академиею, — говорит он, — принадлежит к числу тех феноменов, коими Россия удивляет внимательных иноземцев: наша, без сомнения, счастливая судьба во всех отношениях есть какая-то необыкновенная скорость: мы зреем не веками, а десятилетиями. Италия и Франция, Англия, Германия славились уже многими великими писателями, еще не имея Словаря: мы имели церковные, духовные книги; имели стихотворцев, писателей, но только одного истинно классического (Ломоносова), и представили систему творениями Академии Флорентийской и Парижской». Многие из членов Академии участвовали в издании «Собеседника Любителей Российского Слова». Следующее происшествие, говорит г. Языков, достойно быть сохранено в памяти: Фонвизин доставил в Собеседник статью под названием «Несколько вопросов, могущих возбудить в умных и честных людях особливое внимание». Вопросы явились в Собеседнике с весьма остроумными ответами. Приведем здесь некоторые. Вопрос: «Отчего все в долгах?». Ответ: «Оттого, что проживают более, нежели дохода имеют». Вопрос: «Отчего не только в Петербурге, но и в самой Москве перевились общества между благородными?». Ответ: «От размножения клубов». Вопрос: «Отчего главное старание большей части дворян состоит не в том, чтобы поскорее сделать детей своих людьми, а в том, чтобы поскорее сделать их гвардии унтер-офицерами?». Ответ: «Оттого, что одно легче другого». Вопрос: «Отчего в век законодательный никто в сей части не помышляет отличиться?». Ответ: «Оттого, что сие не есть дело всякого». Вопрос: «Отчего у нас не стыдно не делать ничего?». Ответ: «Сие не ясно: стыдно делать дурное, а в обществе жить не есть не делать ничего». Вопрос: «Отчего у нас начинаются дела с великим жаром и пылкостью, потом оставляются, а нередко и совсем забываются?». Ответ: «По той же причине, по которой человек стареется». Вопрос: «В чем состоит наш национальный характер?». Ответ: «В остром и скором понятии всего, в образцовом послушании и в корне всех добродетелей, от творца человеку данных». Вопрос: «Отчего в прежние времена шуты, шпыни и балагуры чинов не имели, а ныне имеют и весьма большие?». Ответ: «Предки наши не все грамоте умели». NB. Сей вопрос родился от свободоязычия, которого предки наши не имели. Сии ответы писаны самой императрицей 6.
Александр Стручков — Подумать только, XVIII век, опять же, по мнению толкователей, не знающих нашей истории, — «отсталая Россия», и вдруг такая свобода и смелость мысли!.. А еще говорят, что мы, страна Россия «с рабским сознанием», утверждают, что вечно «русскую мысль душила беспросветная цензура…» Кстати, могу напомнить слова Карамзина, с которым я согласен: «Если в России отменят цензуру, я уеду в Стамбул…» Увы, в таком случае, прав был Николай Михайлович Карамзин, который предполагал, какая разнузданность, какой разгул безнравственности может наступить в прессе и не только, при снятии ответственности за слова наших «политиков-балагуров», журналистов и литературной братии. И нынешние фиглярины «словно бесы разгулялись», как и вначале XIX века, по России, соблазняя и развращая и без того некрепкие души человечьи. Видно, пришлось бы нам в наше время ждать новых произведений Пушкина и Карамзина из Стамбула… Да и что напишешь в Стамбуле? XVIII век, между тем, подарил России и русской истории двух великих самодержцев Петра I и Екатерину II...
Александр Пушкин — По смерти Петра I движение, переданное сильным человеком, все еще продолжалось в огромных составах государства преобразованного. Связи древнего порядка вещей были прерваны навеки; воспоминания старины мало-помалу исчезали. Народ, упорным постоянством удержав бороду и русский кафтан, доволен был своей победою и смотрел уже равнодушно на немецкий образ жизни обритых бояр. Новое поколение, воспитанное под влиянием европейским, час от часу более привыкало к выгодам просвещения. Гражданские и военные чиновники более и более умножались; иностранцы, в то время столь нужные, пользовались прежними правами; схоластический педантизм по прежнему приносил свою неприметную пользу. Отечественные таланты стали нередко появляться и щедро были награждаемы. Ничтожные наследники северного исполина, изумленные блеском его величия, с суеверной точностию подражали ему во всем, что только не требовало нового вдохновения. Таким образом действия правительства были выше собственной его образованно¬сти и добро производилось ненарочно, между тем как азиатское невежество обитало при дворе. Петр I не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более чем Наполеон. Аристокрация после его неоднократно замышляла ограничить самодержавие: к счастью хитрость государей торжествовала над честолюбием вельмож, и образ правления остался неприкосновенным. Это спасло нас от чудовищного феодализма, и существование народа не отделилось вечною чертою от существования дворян. Если бы гордые замыслы Долгоруких и проч. совершились, то владельцы душ, сильные своими правами, всеми силами затруднили б или даже вовсе уничтожили способы освобождения людей крепостного состояния, ограничило число дворян и заградили б для прочих сословий путь к достижению должностей и почестей государственных. Одно только страшное потрясение могло бы уничтожить в России закоренелое рабство; нынче же политиче¬ская наша свобода неразлучна с освобождением крестьян, желание лучшего соединяет все состояния противу общего зла, и твердое мирное единодушие может скоро поставить нас наряду с просвещенными народами Европы. Памятниками неудачного борения аристокрации с деспотизмом остались только два указа Петра III о вольности дворян, указы, коими предки наши столько гордились и коих справедливее должны были бы стыдиться. Царствование Екатерины II имело новое и сильное влияние на политиче¬ское и нравственное состояние России. Возведенная на престол заговором нескольких мятежников, она обогатила их на счет народа и унизила беспокойное наше дворянство. Если царствовать значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивление потомства. Ее великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали. Самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало ее владычество. Производя слабый ропот в народе, привыкшем уважать пороки своих властителей, оно возбуждало гнустное соревнование в высших состояниях, ибо не нужно было ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве 7.
Александр Стручков — Господи, «Алесандр Сергеевич», как же все повторяется в российской истории, кажется не найдется ни одного поколения, которое было бы избавлено от созерцания подобных ничтожеств во власти…
Александр Пушкин — ...Много было званных и много избранных; но в длинном списке ее любимцев, обреченных презрению потомства, имя странного Потемкина будет отмечено рукою истории. Он разделит с Екатериною часть воинской славы, ибо ему обязаны мы Черным морем и блестящим, хоть и бесплодными победами в северной Турции. Униженная Швеция и уничтоженная Польша, вот великие права Екатерины на благодарность русского народа. Но со временем история оценит влияния ее царствования на нравы, откроет жестокую деятельность ее деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее в политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее столетия — и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России. Мы видели, каким образом Екатерина унизила дух дворянства. В этом деле ревностно помогали ей любимцы. Стоит напомнить о пощечинах, щедро ими раздаваемых нашим князьям и боярам, о славной расписке Потемкина, хранимой доныне в одном из присутственных мест государства (Потемкин послал однажды адъютанта взять из казенного места 100 000 рублей. Чиновники не осмелились отпустить эту сумму без письменного вида. Потемкин на другой стороне их отношения своеручно приписал: дать, е... м...), об обезьяне графа Зубова, о кофейнике князя Кутузова и проч. и проч 8.
Александр Стручков — Об одном из тиранов недавней истории России — Сталине, говорят, оправдывая его жестокость, будто он, в Кремле, не ведал о миллионах человеческих жертв, что во всем виноваты его подчиненные («паразитные шестеренки»), якобы втайне от него творившие свои палаческие дела. В конце ХХ века уже другой правитель — Ельцин, вдруг решил, что мы должны быть впереди всех: «Мы построим такой капитализм, который и Европе, и Америке не снился». И как следствие его подвига в России опять — «думали, как лучше, получилось, как всегда».
Александр Пушкин — Екатерина знала плутни и грабежи своих любовников, но молчала. Ободренные таковою слабостью, они не знали меры своему корыстолюбию, и самые отдаленные родственники временщика с жадностью пользовались кратким его царствованием. Отселе произошли сии огромные имения вовсе неизвестных фамилий и совершенное отсутствие чести и честности в высшем классе народа. От канцлера до последнего протоколиста все крало и все было продажно. Таким образом развратная государыня развратила свое государство. Екатерина уничтожила звание (справедливее, название) рабства, а раздарила около миллиона государственных крестьян (т. е. свободных хлебопашцев) и за-крепостила вольную Малоросию и польские провинции. Екатерина уничтожила пытку — а тайная канцелярия процветала под ее патриархальным правлением; Екатерина любила просвещение, а Новиков, распространивший первый лучи его, перешел из рук Шешковского (домашний палач кроткой Екатерины) в темницу, где и находился до самой ее смерти. Радищев был сослан в Сибирь; Княжнин умер под розгами — и Фонвизин, которого она боялась, не избегнул бы той же участи, если б не чрезвычайная его известность 9.
Александр Стручков — Религиозный историк и философ Георгий Флоров-ский пишет и о гонениях в это время на Церковь…
Александр Пушкин — Екатерина явно гнала духовенство, жертвуя тем своему неограниченному властолюбию и угождая духу времени. Но лишив его независимого состояния и ограничив монастырские доходы, она нанесла сильный удар просвещению народному. Семинарии [которые зависели от монастырей, а ныне от епископов] пришли в совершенный упадок. Многие деревни нуждаются в священниках. Бедность и невежество этих людей, необходимых в государстве, их унижает и отнимает у них самую возможность заниматься важною своею должностию. От сего происходит в нашем народе презрение к попам и равнодушие к отечественной религии; ибо напрасно почитают русских суеверными: может быть, нигде более, как между нашим простым народом, не слышно насмешек на счет всего церковного. Жаль! ибо греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер. В России влияние духовенства столь же было благотворно, сколько пагубно в землях римско-католических. Там оно, признавая главою своею папу, составляло особое общество, независимое от гражданских законов, и вечно полагало суеверные преграды просвещению. У нас, напротив того, завися, как и все прочие состояния, от единой власти, но огражденное святыней религии, оно всегда было посредником между народом и государем, как между человеком и божеством. Мы обязаны монахам нашей историею, следственно и просвещением. Екатерина знала все это и имела свои виды. Современные иностранные писатели осыпали Екатерину чрезмерными похвалами; очень естественно, они знали ее только по переписке с Вольтером и по рассказам тех именно, коим она позволяла путешествовать. Фарса наших депутатов, столь непристойно разыгранная, имела в Европе свое действие: «Наказ» ее читали везде и на всех языках. Довольно было, чтобы поставить ее наряду с Титами и Траянами, но, перечитывая сей лицемерный «Наказ», нельзя воздержаться от праведного негодования. Простительно было фернейскому философу превозносить добродетели Тартюфа в юбке и в короне, он не знал, он не мог знать истины, но подлость русских писателей для меня непонятна. Царствование Павла доказывает одно: что и в просвещенные времена могут родиться Калигулы. Русские защитники самовластия в том несогласны и принимают славную шутку г-жи де Сталь за основание нашей конституции: En Russie le gouvernement est un despotisme mitig`e par la strangulation (Правление в России есть самовластие, ограниченное удавкою) 10.
Александр Стручков — Вы нарисовали весьма непривлекательный тип женщины, которая все-таки остается женщиной, даже если она царствующая особа. Но в каком-то смысле в каждой женщине заложен этот инстинкт «царствующей особы»: все они хотят властвовать хотя бы у себя на кухне, в своем маленьком королевстве, все они хотят — управлять мужчиной (одним, а желательно и несколькими!), быть владычицей, приказывать, повелевать, менять наряды…
Александр Пушкин — В некотором азиатском народе мужчины каждый день, восстав от сна, благодарят Бога, создавшего их не женщинами. Магомет оспаривает у дам существование души. Во Франции, в земле, прославленной своею учтивостью, грамматика торжественно провозгласила мужеский род благороднейшим. Стихотворец отдал свою трагедию на рассмотрение известному критику. В рукописи находился стих:
Критик подчеркнул стих, усумнясь, может ли женщина называться человеком. Это напоминает славное решение, приписываемое Петру I: женщина не человек, курица не птица, прапорщик не офицер. Даже люди, выдающие себя за усерднейших почитателей прекрасного пола, не предполагают в женщинах ума равному нашему и, приноравливаясь к слабости их понятия, издают ученые книжки для дам, как будто для детей…11
Александр Стручков — Все помнят ваш крылатый афоризм, что в ваших же стихах: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей…» Александр Пушкин — Чем более мы холодны, расчетливы, осмотрительны, тем менее подвергаемся нападениям насмешки. Эгоизм может быть отвратительным, но не смешон, ибо отменно благоразумен. Однако есть люди, которые любят себя с такою нежностью, удивляются своему гению с таким восторгом, думают о своем благосостоянии с таким умилением, о своих неудовольствиях с таким состраданием, что в них и эгоизм имеет всю смешную сторону энтузиазма и чувствительности...12
Александр Стручков — Александр Сергеевич, вас справедливо считают создателем нового русского литературного языка, который способствовал тому, что русская словесность в вашем лице и в произведениях последующих писателей поднялась до вершин европейской и мировой культуры. «Язык» в переводе с древнегреческого означает — «народ». «Слово о Полку Игореве» — стоит у истоков русской литературы, оно является и гениальным истоком русского языка, свидетельством богатейшей духовной, интеллектуальной, художественной мощи великого народа. Современный украинский поэт Борис Ильич Олейник пишет в связи с этим великим памятником культуры и литературы:
Процвел из корня этого земного Могучей кроною славянский род, И гордо прорастает наша мова Из первых слов про Игорев поход.
Александр Пушкин — …Словесность наша явилась вдруг в XVIII столетии, подобно русскому дворянству, без предков и родословной. …Но к сожалению старинной словесности у нас не существует. За нами темная степь — и на ней возвышается единственный памятник: Песнь о Полку Игореве 13. Песнь о полку Игореве найдена была в библиотеке графа А. Ив. Мусина-Пушкина и издана в 1800 году. Рукопись сгорела в 1812 году. Знатоки, видевшие ее, сказывают, что почерк ее был полуустав XV века. Первые издатели приложили к ней перевод, вообще удовлетворительный, хотя некоторые места остались темны или вовсе невразумительны. Многие после того силились их объяснить. Но, хотя в изысканиях такого рода последние бывают первыми (ибо ошибки и открытия предшественников открывают и очищают дорогу последователям), первый перевод, в котором участвовали люди истинно ученые, все еще остается лучшим. Прочие толкователи наперерыв затмевали неясные выражения своевольными поправками и догадками, ни на чем не основанные. Объяснениями важнейшими обязаны мы Карамзину, который в своей Истории мимоходом разрешил некоторые загадочные места. Некоторые писатели усумнились в подлинности древнего памятника нашей поэзии и возбудили жаркие возражения. Счастливая подделка может внести в заблуждение людей незнающих, но не может укрыться от взоров истинного знатока. Вальполь не вдался в обман, когда Чаттертон прислал ему стихотворения старого монаха Rowley. Джонсон тотчас уличил Макферсона. Но ни Карамзин, ни Ермолаев, ни А. Х. Востоков, ни Ходаковский никогда не усумнились в подлинности Песни о полку Игореве. Великий критик Шлецер, не видав Песни о полку Игореве, сомневался в ее подлинности, но прочитав, объявил решительно, что он полагает ее подлинно древним произведением и не почел даже за нужное приводить тому доказательства; так очевидна казалась ему истина! Других доказательств нет, как слова самого песнотворца. Подлинность же самой песни доказывается духом древности, под которой невозможно подделаться. Кто из наших писателей в 18 веке мог иметь на то довольно таланта? Карамзин? но Карамзин не поэт. Державин? но Державин не знал и русского языка, не только языка Песни о полку Игореве. Прочие не имели все вместе столько поэзии, сколько находится оной в плаче Ярославны, в описании битвы и бегства. Кому пришло бы в голову взять в предмет песни темный поход неизвестного князя. Кто с таким искусством мог затмить некоторые места из своей песни словами, открытыми впоследствии в старых летописях или отысканными в других славянских наречиях, где еще сохранились они во всей свежести употребления? Это предполагало бы знание всех наречий славянских. Положим, он ими бы и обладал, неужто таковая смесь естественна? Гомер, если и существовал, искажен рапсодами. Ломоносов жил не в XII столетии. Ломоносова оды писаны на русском языке с примесью некоторых выражений, взятых им из Библии, которая лежала перед ним. Но в Ломоносове вы не найдете ни польских, ни сербских, ни иллирийских, ни болгарских, ни богемских, ни молдавских etc. и других наречий славянских 14.
Александр Стручков — Мне кажется, уже для вас, в ХIХ веке, Ломоносов не был непререкаемым авторитетом в области поэзии, языка, хотя вас с ним разделяет всего сто лет.
Александр Пушкин — Ломоносов был великий человек. Между Петром I и Екатериною II он один является самобытным сподвижником просвещения. Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом. Но в сем университете профессор поэзии и элоквенции не что иное как исправный чиновник, а не поэт, вдохновенный свыше, не оратор, мощно увлекающий… 15 Карамзин освободил язык от чужого ига и возвратил ему свободу, обратив его к живым источникам народного слова 16. ...но если мы станем исследовать жизнь Ломоносова, то найдем, что науки точные были всегда главным и любимым его занятием, стихотворство же иногда забавою, но чаще должностным упражнением... Слог его, ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного славянского языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным. Вот почему преложения псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии священных книг суть его лучшие произведения. Они останутся вечными памятниками русской словесности; по ним долго еще должны мы будем изучаться стихотворному языку нашему; но странно жаловаться, что светские люди не читают Ломоносова, и требовать, чтобы человек, умерший 70 лет назад, оставался и ныне любимцем публики. Как будто нужны для славы великого Ломоносова мелочные почести модного писателя! 17
Александр Стручков — Однако, Ломоносову нелегко досталась его слава, его путь к вершинам мирового познания. Имея гениальные дарования, он долгие и долгие годы в силу бедности не имел средств к достойному существованию. Но нет ничего унизительнее и страшнее, особенно для человека высоких устремлений, тонкой интеллектуальной чувствительности, как унижение бедностью. Всегда, во все времена, умного человека деньги пытаются сделать дураком — ему не платят достойно, да и где, в каких прейскурантах прописана та цена?
Александр Пушкин — Ломоносов, рожденный в низком сословии, не думал возвысить себя наглостью и запанибратством с людьми высшего состояния (хотя, впрочем, по чину он мог быть им и равный). Но зато умел он за себя постоять и не дорожил ни покровительством своих меценатов, ни своим благосостоянием, когда дело шло о его чести или о торжестве его любимых идей. Послушайте, как пишет он самому Шувалову, представителю муз, высокому своему патрону, который вздумал было над ним пошутить: «Я, ваше высокопревосходительство, не только у вельмож, но ниже у Господа моего Бога дураком быть не хочу». В другой раз, заспоря с тем же вельможею, Ломоносов так его рассердил, что Шувалов закричал: «Я отставлю тебя от Академии!» — «Нет, — возразил гордо Ломоносов, — разве Академию от меня отставят». Вот каков был этот униженный сочинитель похвальных од и придворных идиллий! Patronage (покровительство) до сей поры сохраняется в обычаях английской литературы. Почтенный Кребб, умерший в прошлом году, поднес все свои прекрасные поэмы to his Grace tue Duke etc. (его светлости, герцогу и т. д. — англ.). В своих смиренных посвящениях он почтительно упоминает о милостях и высоком покровительстве, коих он удостоился etc. В России вы не встретите ничего подобного. У нас, как заметила M-me de Staёl (г-жа Сталь — фр.), словесностию занимались большею частию дворяне… Это дало особенную физиономию нашей литературе; у нас писатели не могут изыскивать покровительства у людей, которых почитают себе равными, и подносить свои сочинения вельможе или богачу, в надежде получить от него 500 рублей или перстень, украшенный драгоценными каменьями. Все журналы пришли в благородное бешенство и восстали против стихотворца, который (о верх унижения!) в ответ на приглашение князя извинился в стихах, что не может к нему приехать и обещался к нему приехать на дачу! Сие несчастное послание было предано всенародно проклятию, и с той поры, говорит один журналист, слава упала совершенно! Что же из этого следует? что нынешние писатели благороднее мыслят и чувствуют, нежели мыслил и чувствовал Ломоносов и Костров? Позвольте в том усумниться 18.
Александр Стручков — Как говорили древние: «Tempora mutantur et nos mutamur in illis» — времена меняются, а вместе с ними и мы.
Александр Пушкин — Нынче писатель, краснеющий при одной мысли посвятить книгу свою человеку, который выше его двумя или тремя чинами, не стыдится публично жать руку журналисту, ошельмованному в общем мнении, но который может повредить продаже книг или хвалебным объявлением заманить покупщиков. Ныне последний из писак, готовый на всякую приватную подлость, громко проповедует независимость и пишет безыменные пасквили на людей, перед которыми расстилается в их кабинете. К тому ж с некоторых пор литература стала у нас ремесло выгодное, и публика в состоянии дать более денег, нежели его сиятельство такой-то или его высокопревосходительство такой-то. Как бы то ни было, повторяю, что формы ничего не значат; Ломоносов и Кребб достойны уважения всех честных людей, несмотря на их смиренные посвящения, а господа NN всё-таки презрительны — несмотря на то, что в своих книжках они проповедуют независимость и что они свои сочинения посвящают не доброму и умному вельможе, а какому-нибудь шельме и вралю, подобному им 19.
Александр Стручков — В 1827 году вы написали:
«Всё мое», — сказало злато; «Всё мое», — сказал булат. «Всё куплю», — сказало злато; «Всё возьму», — сказал булат 20.
Уж не хотите ли вы сказать, что все в мире зависит от силы денег и от силы «сильного», или от банкира и президента..?
Александр Пушкин — Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли. Никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типограф¬ского снаряда. Уважайте класс писателей, но не допускайте же его овладеть вами совершенно. Мысль! великое слово! Что же и составляет величие человека, как не мысль? Да будет же она свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном соблюдении условий, налагаемых обществом 21.
Александр Стручков — Чтобы не пришлось «уезжать в Стамбул» от наглой безнравственности «наших» бесцензурных либеральных изданий с их свободой без берегов и совести?... У нас, теперешние «властители» дум и манипуляторы общественным сознанием цинично смеются над понятием «народность», столь дорогим вашему сердцу, над вашими строками:
И долго буду тем любезен я народу, Что чувства добрые я лирой пробуждал, Что в мой жестокий век восславил я свободу И милость к падшим призывал.
Отвратительнее всего, что в этом разноголосом хоре циников громче других звучит и «смех» в его «смешных» передачах на экранах телевизоров «покровителя» канала «Культура» нынешнего российского министра культуры. Не «чувства добрые» пробуждать пришли они, живущие в «этой стране», а «чувства низкие», незнание и животные инстинкты. Или, как предупреждали вы — они пришли, чтобы использовать «божественное орудие» слова «к достижению цели низкой и преступной». Они пришли смеяться над «падшими», а «милость» призывают лишь к богатым временщикам, спасая их от возмездия нравственного и юридического закона и народного гнева, накапливающегося в разоряемой стране… Как и в ваше время они смеются над нашей историей, над нашим прошлым, над нашими православными традициями. Шедевры русской литературы и культуры, которыми гордится весь мир, ими подаются теперь лишь в их «версии», они переписывают и выбрасывают из школьных программ Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского, Шолома Алейхема, Есенина и Ахматову…
Александр Пушкин — Ох! Уж эта мне республика словесности. За что казнит, за что венчает? 22 Народность в писателе есть достоинство, которое вполне может быть оценено одними соотечественниками — для других оно или не существует, или даже может показаться пороком 23. Презрение к русским писателям нестерпимо… 24 Крылов знает главные европейские языки и, сверх того, он, как Альфиери, пятидесяти лет выучился древнему греческому. В других землях таковая характеристическая черта известного человека была бы прославлена во всех журналах; но мы в биографии славных писателей наших довольствуемся означением года их рождения и подробностей послужного списка, да сами же потом и жалуемся на неведение иностранцев о всем, что нас касается… 25
Александр Стручков — В Москве немало памятников истории — Кремль, монумент Князю Пожарскому и Гражданину Минину...
Александр Пушкин — Надпись Гражданину Минину, конечно, не удовлетворительна: он для нас или мещанин Косма Минин по прозванию Сухорукий, или думный дворянин Косма Минич Сухорукий, или наконец, Кузьма Минин, выборный человек от всего Московского государства, как назван он в грамоте о избрании Михаила Федоровича Романова. Всё это не худо было бы знать, так же как имя и отчество князя Пожарского. Кстати: недавно в одной исторической статье сказано было, что Минину дали дворянство и боярство, но что спесивые вельможи не допустили его в думу и принудили в 1617 году удалиться в Нижний Новгород — сколько несообразностей! Минин никогда не бывал боярином; он в думе заседал, как думный дворянин; в 1616 их было всего два: он и Гаврило Пушкин. Они получали по 300 р. окладу. О годе смерти нет нигде никакого известия; полагают, что Минин умер в Нижнем Новгороде, потому что он там похоронен, и что в последний раз упомянуто о нем в списке дворцовым чинам в 1616 26.
Александр Стручков — Теперь вы знаете (ведь вам «сверху видно всё»!), что есть в Москве и памятник вам, Пушкину, и к нему действительно, по вашему пророческому слову, не зарастает «народная тропа», как и ко всем вашим памятникам по необъятной нашей России и по всему миру... Может прочту вам, здесь в Киеве, ваш несравненный «Памятник»?
Я памятник себе воздвиг нерукотворный, К нему не зарастет народная тропа, Вознесся выше он главою непокорной Александрийского столпа.
Нет, весь я не умру — душа в заветной лире Мой прах переживет и тленья убежит — И славен буду я, доколь в подлунном мире Жив будет хоть один пиит.
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, И назовет меня всяк сущий в ней язык, И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой Тунгуз, и друг степей калмык.
И долго буду тем любезен я народу, Что чувства добрые я лирой пробуждал, Что в мой жестокий век восславил я свободу И милость к падшим призывал. Веленью Божию, о муза, будь послушна, Обиды не страшась, не требуя венца, Хвалу и клевету приемли равнодушно, И не оспоривай глупца 27.
У нас в России и в Украине, когда приходят в восторг по поводу удачного выражения всегда говорят: «Ай да Пушкин..!» Вы, конечно, предлагаете очень трудно выполнимую в жизни мудрость: «И не оспо¬ривай глупца». От Иисуса Христа, Спасителя нашего, человеческой бедой является нетерпимость, многие из нас из-за этого весь пар тратят не на делание Добра, а на свисток… Хотя и глупости вокруг столько, что иногда трудно сдержаться. Особенно удручает глупость власти, от которой зачастую страдает целая страна и не только у нас… Но вернемся к вопросу о творчестве, о книгоиздании, о деньгах, о труде. В ХIХ веке издательское поприще было новым делом. Где вы, например, брали деньги для печатания своих книг?
Александр Пушкин — Царь дал мне взаймы 20 000 на напечатание «Пугачева»…
Александр Стручков — Петр I говаривал: «Несчастия бояться — счастья не видать». В начале 1835 года вы приступили к конспектированию архивных документов, в том числе и 9-томного труда И. И. Голикова «Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России» и написанию подготовительных текстов «Истории Петра». А. В. Ни¬китенко в своем дневнике 21 января 1837 года, рассказывая о своей встрече с вами у П. А. Плетнева, сообщил, что поэт (то есть, вы), вполне сознавал, что «историю» Петра пока нельзя писать, т. е. ее не позволят печатать. Видно, что он много читал о Петре. И что ваш «покровитель» Николай I впо-следствии нашел, что «рукопись издана быть не может по причине многих неприличных выражений на счет Петра Великого»28. По моему разумению, оценка деятельности любого человека, тем более, государственного мужа — высокого масштаба, должна, прежде всего, определять его нравственную сторону, ведь земная дорога у всех одна… Но она навсегда запечатлевается в истории... Александр Пушкин — Я до сих пор ничего не написал еще, занимался единственно собиранием материалов: хочу составить себе идею обо всем труде, потом напишу историю Петра в год или в течение полугода и стану исправлять по документам 29. 1701 года 16-го ноября скончался последний патриарх Адриан. Петр, отложив до удобнейшего времени избрание нового патриарха, определил митрополита рязанского Стефана Яворского к управлению церкви, повелев ничего важного к управлению церкви, повелев ничего важного без ведома государя не решать. Учреждение Монастырского приказа (1701) подтверждено, а казна монастырей обращена в пользу отставных воинов. Петр принялся за духовенство: запретил пострижение прежде 50 лет. Монахиням велел заниматься рукоделием и смотреть за ранеными. Устроил при монастырях богадельни etc. etc. Ропот ужасно усилился. Появились подметные письма и пророчества... в коих государя называли антихристом... 30 Петр заключает мир со Швецией, не сделав ни копейки долгу, платит Швеция 2 000 000 р., прощает государственные долги и недоимки, и персидскую войну оканчивает без новых налогов (с пошлиной на получающих жалование). По смерти своей оставляет до 7 000 000 р. сбереженной суммы. Годовой расход его двора не превосходит 60 000 <рублей>... Петр замышлял о соединении Черного моря с Каспийским — и предпринял уже ту работу 31. Петр указал, чтоб женщины и девицы имели в обращении с мущинами полную свободу, ходили бы на свадьбы, пиршества и проч., не закрываясь. Он учредил при дворе и у бояр столы, балы, ассамблеи etc., повелел быть в Москве театральным представлениям, на коих и сам всегда присутствовал. Жениху и невесте прежде брака повелено иметь свидания и запрещены браки по неволе… 32 1703 <год>. Посреди самого пылу войны Петр Великий думал об основании гавани, которая открыла бы ход торговле с северо-западною Европою и сообщение с образованностью. Карл XII был на высоте своей славы; удержать завоеванные места, по мнению всей Европы, казалось невозможно. Но Петр Великий положил исполнить великое намерение и на острове, находящемся близ моря, на Неве, 16 мая заложил крепость С.-Петербург… В крепости построена деревянная церковь во имя Петра и Павла, а близ оной, на месте, где стояла рыбачья хижина, деревянный же дворец на девяти саженях в длину и трех в ширину, о двух покоях с сенями и кухнею, с холстинными выбеленными обоями, с простой мебелью и кроватью. Домик Петра в сем виде сохраняется и поныне... Когда народ встречался с царем, то по древнему обычаю падал перед ним на колена. Петр Великий в Петербурге, коего грязные и болотистые улицы не были вымощены, запретил коленопреклонение, а как народ его не слушался, то Петр Великий запретил уже сие под жестоким наказанием, дабы, пишет Штелин, народ ради его не марался в грязи 33. Прямая дорога от Петербурга в Москву оказалась менее 600 верст. Оная была начата. Петр ныне издал оный новый указ (в 1722 г. — примеч. ред.) Москву велено мостить каждому хозяину перед своим домом. Петр разделил власть духовную от светской и под суд последней обратил следующие дела: О любодействе. О насилии. О кровосмешении (с согласия синода). О похищении ко браку. О незаконных детях. О детях от родственников брачных. О браке детей без согласия родителей 34. <1725 год>. 16-го января Петр начал чувствовать предсмертные муки. Он кричал от рези. Он близ своей спальни повелел поставить церковь походную. 22-го исповедывался и причастился... 26-го утром Петр (?) повелел освободить всех преступников, сосланных на каторгу (кроме двух первых пунктов и убийц), для здравия государя… 27-го дан указ о прощении неявившимся дворянам на смотр. Осужденных на смерть по Артикулу по делам Военной коллегии (кроме etc.) простить, дабы молили о здравии государевом. Тогда-то Петр потребовал бумаги и перо и начертал несколько слов неявственных, из коих разобрать было можно только сии: «отдайте все»… перо выпало из рук его. Он велел призвать к себе цесаревну Анну, дабы ей продиктовать. Она вошла, но он уже не мог ничего говорить. Архиереи псковский и тверской и архимандрит Чудова монастыря стали его увещевать. Петр оживился, показал знак, чтоб они его приподняли, и, возведши руки и очи вверх, произнес засохлым языком и невнятным голосом: «сие едино жажду мою утоляет; сие едино услаждает меня». Увещевающий стал говорить ему о милосердии Божием беспредельном. Петр повторил несколько раз: «верую и уповаю». Увещевающий прочел над ним причастную молитву: Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси etc. Петр произнес: «верую, Господи, и исповедую; верую, Господи: помози моему неверию», и сие все, что весьма дивно (сказано в рукописи свидетеля), с умилением, лице к веселию елико мог устроевая, говорил, — по сем замолк… Присутствующие начали с ним прощаться. Он приветствовал всех тихим взором. Потом произнес с усилием: «после»… Все вышли, повинуясь в последний раз его воле. Он уже не сказал ничего. 15 часов мучился он, стонал, беспрестанно дергая правую свою руку, левая была уже в параличе. Увещевающий от него не отходил. Петр слушал его и несколько раз силился перекреститься. Троицкий архимандрит предложил ему еще раз причаститься. Петр в знак согласия приподнял руку. Его причастили опять. Петр казался в памяти до четвертого часа ночи. Тогда начал он охладевать и не показывал уже признаков жизни. Тверской архиерей на ухо ему продолжал свои увещевания и молитвы об отходящих. Петр перестал стонать, дыхание остановилось — в 6 часов утра 28 января Петр умер на руках Екатерины. Екатерина провозглашена императрицей (велением Меншикова, помощию Феофана и тайного советника Макарова). В тот же день обнародован манифест. Полкам в Петербурге роздано жалование. Генерал-майор Дмитриев-Мамонтов послан в Москву к сенатору графу Матвееву. 2 февраля напечатана присяга и разослана по всему государству. Труп государя вскрыли и бальзамировали. Сняли с него гипсовую маску. Тело положено в меньшую залу. 30 января народ допущен к его руке 35.
Александр Стручков — Что вы можете сказать об издателе «Московского Вестника» господине Полевом и его труде «История Русского Народа»? В нынешнее время многие спешат на скору руку состряпать историю России, действуя в ней (в нашей истории) то как мародеры, то как Хлестаковы.
Александр Пушкин — Карамзин есть первый наш историк и последний летописец. Своею критикой он принадлежит исто¬рии, простодушием и апоффегмами хронике. Критика его состоит в ученом сличении преданий, в остроумном изыскании истины, в ясном и верном изображении событий. Нет ни единой эпохи, ни единого важного происшествия, которые не были бы удовлетворительно развиты Карамзиным. Где рассказ его не удовлетворителен, там недоставало ему источников: он их не заменял своевольными догадками. Нравственные его размышления, своею иноческою простотою, дают его повествованию всю неизъяснимую прелесть древней летописи. Он их употреблял как краски, но не полагал в них никакой существенной важности. «Заметим, что сии апоффегмы, — говорит он в предисловии, столь много критикованном и столь еще мало понятном, — бывают для основательных умов или полуистинами, или весьма обыкновенными истинами, которые не имеют большой цены в истории, где ищем действия и характеров». Не должно видеть в отдельных размышлениях насильственного направления повествования к какой-нибудь известной цели 36. ...Перед нами первый том «Истории Русского Народа», соч. г. Полевым, и поневоле должны мы остановиться на первой строке посвящения: Г-ну Нибуру, первому историку нашего века. Спрашивается: кем и каким образом г. Полевой уполномочен назначать места писателям, заслужившим всемирную известность? должен ли г. Нибур быть благодарен г. Полевому за милостивое производство в первые историки нашего века, невпример другим? Нет ли тут со стороны г. Полевого излишней самонадеянности? Зачем с первой страницы вооружать уже на себя читателя, всегда недоверчивого к выходкам авторского самолюбия и предубежденного против нескромности? 37 Он видит, что Россия была совершенно отделена от Западной Европы. Он предчувствует тому и причину, но вскоре желание приноровить систему новейших историков и к России увлекает его. — Он видит опять и феодализм (называет его семейным феодализмом) и в сем феодализме средство задушить феодализм же, полагает его необходимым для развития сил юной России. Дело в том, что в России не было еще феодализма, как перы Карла не суть еще бароны феодальные, а были уделы, князья и их дружина; что Россия не окрепла и развивалась во время княжеских драк (как энергически назвал Карамзин удельные междоусобия), но, напротив, ослабла и сделалась легкою добычею татар; что аристокрация не есть феодализм и что аристокрация, а не феодализм, никогда не существовавшей, ожидает русского историка... История древняя кончилась богочеловеком, говорит г-н Полевой. Справедливо. Величайший духовный и политический переворот нашей планеты есть христианство. В сей-то священной стихии исчез и обновился мир. История древняя есть история Египта, Персии, Греции, Рима. История новейшая есть история христианства. Горе стране, находящейся вне европейской системы! Зачем же г-н Полевой за несколько страниц выше повторил пристрастное мнение 18-го столетия и признал концом древней истории падение Западной Римской империи — как будто самое распадение оной на Восточную и Западную не есть уже конец Рима и ветхой системы его? Гизо объяснил одно из событий христианской истории: европейское просвещение. Он обретает его зародыш, описывает постепенное развитие и, отклоняя все отдаленное, все постороннее, случайное, доводит его до нас сквозь темные, кровавые, мятежные и, наконец, рассветающие века. Вы поняли великое достоинство французского историка. Поймите же и то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы, как мысли и формулы, выведенные Гизотом из истории христианского Запада. — Не говорите: иначе нельзя было быть. Коли было бы это правда, то историк был бы астроном, и события жизни человечества были бы предсказаны в календарях, как затмения солнечные. Но провидение не алгебра. Ум человеческий, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая — мощного, мгновенного орудия провидения. Один из остроумнейших людей XVIII столетия предсказал Камеру французских депутатов и могущественное развитие России, но никто не предсказал ни Наполеона, ни Полиньяка 38.
Александр Стручков — Выходит, что европейская система — единственный путь для других стран? Но ведь Англию от европейского материка отделяет всего лишь три десятка километров пролива Ла-Манш...
Александр Пушкин — Англия есть отечество карикатуры и пародии. Всякое замечательное происшествие подает повод к сатирической картинке; всякое сочинение, ознаменованное успехом, подпадает под пародию. Искусство подделываться под слог известных писателей доведено в Англии до совершенства. Вальтер Скотту показывали однажды стихи, будто бы им сочиненные. «Стихи, кажется, мои,— отвечал он смеясь: — я так много и так давно пишу, что не смею отречься и от этой бессмыслицы!» — Не думаю, чтобы кто-нибудь из известных наших писателей мог узнать себя в пародиях, напечатанных недавно в одном из московских журналов. Сей род шуток требует редкой гибкости слога; хороший пародист обладает всеми слогами, а наш едва ли и одним. Впрочем, и у нас есть очень удачный опыт: г-н Полевой очень забавно пародировал Гизота и Тьерри 39.
Александр Стручков — Александр Сергеевич, в наше время только ленивый не хвалит или не ругает Америку. Естественно, что мир без Америки немыслим — факт. Но куда более удивительный и даже фантастический факт — это то, как вы, не будучи профессиональным политиком, ученым социологом, еще в первой половине ХIХ века сумели разглядеть, проанализировать и с потрясающей точностью определить все основные тенденции в развитии этой страны, все ее плюсы и минусы, которые со временем разрослись (особенно к концу ХХ века!) до неимоверных размеров и становятся угрожающими для всего мира. Причем, опасными становятся не только минусы, пороки, но и плюсы США. Ибо сила, подкрепленная процветанием, экономической мощью, обретает в сознании американцев и право на диктат во всем мире, сила — становится законом, их представление о демократии и так называемая «американская мечта» — становятся последней и высшей инстанцией для всего человечества, без учета интересов иных культур, религий, психологии, традиции. Более того, мышечная, то есть материальная масса, давно уже на Западе в частности, а в Америке вообще — берут верх над духовностью, доллар давно уже ставится там превыше души и совести… Вы, Александр Сергеевич, написавший замечательные «Песни западных славян», в которых есть пророческие строки «Над Сербией смилуйся ты, Боже! Заедают нас волки янычары! Без вины нам головы режут…», даже и вообразить не могли, что в ХХ веке именно Америка станет «волками янычарами», без вины и без суда превратившие в кровь и руины мирную Сербию…
Александр Пушкин — С некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих. Не политические происшествия тому виною: Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным ей географическим ее положением, гордая своими учреждениями. Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американ¬ских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали давно уже решенными. Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось. С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Всё благородное, бескорыстное, всё возвышающее душу человече¬скую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой; такова картина Американских Штатов… 40
Александр Стручков — Как говорит Александр Солженицын: «Мы думали вы свежи, а вы все те же…» И нельзя не поразиться еще и еще раз, насколько точным в долгосрочной перспективе оказался ваш диагноз…
Александр Пушкин — Государыня (Екатерина II) говаривала: «Когда хочу заняться каким-нибудь новым установлением, я приказываю порыться в архивах и отыскать, не говорено ли было уже о том при Петре Великом, — и почти всегда открывается, что предполагаемое дело было уже им обдумано»41.
Александр Стручков — И все-таки, как при таком уме, с таким пониманием собственного вклада в русскую культуру, вы, великий труженик, находили в себе силы не только не ожидать благодарности (не от потомков, а от современников!), но еще и сказать:
Веленью Божию, о муза, будь послушна, Обиды не страшась, не требуя венца, Хвалу и клевету приемли равнодушно…
Как научиться такому великодушию и смирению?..
Александр Пушкин — ...Начнем новый год злословием, на счастие... Бриллианты и дорогие каменья были еще недавно в низкой цене. Они никому не были нужны. Выкупив бриллианты Натальи Николаевны, заложенные в московском ломбарде, я принужден был их перезаложить в частные руки, не согласившись продать их за бесценок. Нынче узнаю, что бриллианты опять возвысились. Их требуют в кабинет, и вот по какому случаю. Недавно государь приказал князю Волконскому принести к нему из кабинета самую дорогую табакерку. Дороже не нашлось, как в 9000 руб. Князь Волконский принес табакерку. Государю показалась она довольно бедна. — Дороже нет, — отвечал Волконский. — Если так, делать нечего, — отвечал государь: — я хотел тебе сделать подарок, возьми ее себе. Вообразите себе рожу старого скряги. С этой поры начали требовать бриллианты. Теперь в кабинете табакерки завелись уже в 60 000 р. 42 ...В публике очень бранят моего Пугачева, а что хуже — не покупают. Уваров большой подлец. Он кричит о моей книге как о возмутительном сочинении. Его клеврет Дундуков (дурак и бардаш) преследует меня своим ценсурным комитетом. Он не соглашается, чтоб я печатал свои сочинения с одного согласия государя... 43
Александр Стручков — Помилуйте, да ведь это же вами сказано: царь любит, да псарь не любит!..
Александр Пушкин — ...Кстати об Уварове: это большой негодяй и шарлатан. Разврат его известен. Низость до того доходит, что он у детей Канкрина был на посылках. Об нем сказали, что он начал тем, что был б..., потом нянькой, и попал в президенты Академии Наук как княгиня Дашкова в президенты Российской академии. Он крал казенные дрова и до сих пор на нем есть счеты (у него 11 000 душ), казенных слесарей употреблял в собственную работу etc. etc. Дашков (министр), который прежде был с ним приятель, встретив Жуковского под руку с Уваровым, отвел его в сторону, говоря: — Как тебе не стыдно гулять публично с таким человеком! Ценсура не пропустила следующие стихи в сказке моей о золотом петушке:
Царствуй, лежа на боку
И
Сказка ложь, да в ней намек, Добрым молодцам урок 44.
...В среду был я у Хитровой. Имел долгий разговор с великим князем. Началось журналами. — Вообрази, какую глупость напечатали в «Северной Пчеле»; дело идет о пребывании государя в Москве. «Пчела» говорит: «Государь император, обошед соборы, возвратился во дворец и с высоты красного крыльца низко (низко!) поклонился народу»... 45
Александр Стручков — Тема бунтов, на мой взгляд, никогда не пользовалась успехом у публики, тем более у официальных лиц, у власть предержащих, и тем более у карманных придворных ученых. Михаил Александрович Шолохов, продолжатель вашей традиции в русской литературе, создавший национальный эпос XX века — роман «Тихий Дон», по-своему раскрывающий тему народного бунта, насчет «ученых от двора» сказал: «Спутали нас ученые люди... Господа спутали! Стреножили жизню и нашими руками вершают свои дела. В пустяковине — и то верить никому нельзя...»
Александр Пушкин — В наше время главный недостаток, отзывающийся во всех почти ученых произведениях, есть отсутствие труда. Редко случается критике указывать на плоды долгих изучений и терпеливых разысканий. Что же из того происходит? Наши так называемые ученые принуждены заменять существенные достоинства изворотами более или менее удачными: порицанием предшественников, новизною взглядов, приноровлением модных понятий к старым давно известным предметам и пр. Таковые средства (которые, в некотором смысле, можно назвать шарлатанством) не подвигают науки ни на шаг, поселяют жалкий дух сомнения и отрицания в умах незрелых и слабых и печалят людей истинно ученых и здравомыслящих 46.
Александр Стручков — Разудалая тень Пугачева витала и витает не только над Россией. Народный бунт малоизучен. Для работы над Историей Пугачева вы деньги занимали у царя. На мой взгляд, вы поступили весьма резонно... кто породил причину бунта, тот пусть и оплачивает расходы на его изучение и описание…
Александр Пушкин — ...Я пользовался многими рукописями, преданиями, показаниями и свидетельствами живых. Также выбрал из иностранцев, говоривших о Пугачеве, все, что казалось мне достоверным. У нас мало писано было о сем любопытном происшествии. Во время самого бунта запрещено было черному народу говорить о Пугачеве; по усмирении бунта и казни главных преступников императрица, прекратив судебное следствие по сему делу, повелела предать оное забвению. Сего последнего выражения не поняли, а подумали, что о Пугачеве запрещено было вспоминать. Таким образом временная полицейская мера и худо понятое выражение возымели силу закона. О Пугачеве не напечатано было не единой строки до самого восшествия на престол Александра. В его царствование издан был ничтожный роман о Пугачеве, также известие о взятии Казани и наконец жизнь генерала Бибикова, писанная сыном его, покойным сенатором. Книга весьма замечательная. Вот все, что доселе имеем напечатанного касательно сего эпизода царствования Екатерины II. Трудолюбивый Рычков, автор «Оренбургской топографии» и многих других умных и полезных изданий, оставил любопытную рукопись о сем времени. Я имел случай ею пользоваться. Она отличается сиренной добросовестностию в развитии истины, добродушным и дельным изложением оной, которые составляют неоценимое достоинство ученых людей того времени. В сей же рукописи помещены (не менее любопытные) журналы генерал-поручика Рейнсдорпа, игравшего важную роль в бедственную годину, и князя Голицына, победившего Пугачева, и письмо о взятии Казани 47.
Александр Стручков - фотография из архивов сайта
Посмотреть фото
| Родился: | 24.10.1950 (75) |
| Фотографии | 74 |
| Обсуждение | 2 |
