Людибиографии, истории, факты, фотографии

Александр Стручков

   /   

Alexander Struchkov

   /
             
Фотография Александр Стручков (photo Alexander Struchkov)
   

День рождения: 24.10.1950 года
Возраст: 67 лет

Гражданство: Россия

Беседа с Пушкиным. Часть третья

писатель, директор книжной серии 'Вся Россия'

Пред вами новый литературный жанр, который можно назвать — реализмом четвертого измерения. Четвертым измерением, как известно, называется время. Философы говорят о «большом» и «малом» времени. Большое — это вечность, там, где все уже свершилось — настоящее, прошлое и будущее; малое — это повседневность, часы и минуты наших забот и хлопот, нашей суетной жизни…

VK Facebook Mailru Odnoklassniki Twitter Twitter Twitter Print

23.11.2007

СОСЛОВИЕ ПИСАТЕЛЕЙ

Александр Пушкин — 10 лет тому назад литературою занималось у нас весьма малое число любителей. Они видели в ней приятное, благородное упражнение, но еще не отрасль промышленности: читателей было еще мало; книжная торговля ограничивалась переводами кой-каких романов и перепечатанием сонников и песенников.

Реклама:

Человек, имевший важное влияние на русское просвещение, посвятивший жизнь единственно на ученые труды, Карамзин первый показал опыт торговых оборотов в литературе. Он и тут (как и во всем) был исключением из всего, что мы привыкли видеть у себя.

Литературы во время царствования покойного императора <Александра I> были оставлены на произвол цензуре своенравной и притеснительной — редкое сочинение доходило до печати. Весь класс писателей (класс важный у нас, ибо по крайней мере составлен он из грамотных людей) перешел на сторону недовольных. Правительство сего не хотело замечать: отчасти из великодушия (к несчастию, того не понимали или не хотели понимать), отчасти от непростительного небрежения. Могу сказать, что в последнее пятилетие царствования покойного государя я имел на всё сословие литераторов гораздо более влияния, чем министерство, несмотря на неизмеримое неравенство средств.

Несчастные обстоятельства, сопроводившие восшествие на престол ныне царствующего императора, обратили внимание его величества на сословие писателей. Он нашел сие сословие, совершенно преданным на произвол судьбе и притеснительной цензуре. Даже не было закона касательно собственности литературной. За год пред сим я не мог найти нигде управы, лишась 3000 р. чрез перепечатание одного из моих сочинений (что было еще первый пример).

Ограждение литературной собственности и Цензурный устав принадлежат к важнейшим благодеяниям нынешнего царствования.

Литература оживилась и приняла обыкновенное свое направление, т. е. торговое. Ныне составляет оно часть честной промышленности, покровительствуемой законами.

Изо всех родов литературы периодические издания более приносят выгоды и чем разнообразнее по содержанию, тем более расходятся.

Лучшие дня


Родилась звездой Голливуда
Посетило:201
Джоди Фостер
"Самая легкая женщина"
Посетило:175
Люсия Ксарате
Победитель национального чемпионата по гитарной пальцевой игре
Посетило:150
Дон Росс

Известия политические привлекают большое число читателей, будучи любопытны для всякого.

Ведомости Санкт Петербургские, Московские, Одесские и Тифлисские и Северная Пчела суть единственные доныне журналы, в коих помещаются известия политические.

Северная Пчела, издаваемая двумя известными литераторами, имея около 3000 подписчиков и, следственно, принося своим издателям по 80 000 дохода, между тем как чисто литературная газета едва ли окупает издержки издания, естественно должна иметь большее влияние на читающую публику, следственно и на книжную торговлю.

Всякий журналист имеет право говорить мнение свое о нововышедшей книге столь строго, как угодно ему. Северная Пчела пользуется сим правом и хорошо делает.

Законом требовать от журналиста благосклонности или даже беспристрастия и нелицеприятия было бы невозможно и несправедливо. Автору осужденной книги остается ожидать решения читающей публики или искать управы и защиты в другом журнале.

Но журналы чисто литературные вместо 3000 подписчиков имеют едва ли и 400, следственно, голос их в его пользу был бы вовсе недействителен, и публика, полагаясь на первое решение, книги его не покупает.

Таким образом, литературная торговля находится в руках издателей Северной Пчелы — и критика, как и политика, сделалась их монополией. От сего терпят вещественный ущерб все литераторы, которые не находятся в приятельских сношениях с издателями Северной Пчелы, ибо ни одно из их произведений не имеет успеха и не продается.

Для восстановления равновесия в литературе нам необходим журнал, коего средства могли бы равняться средствам Северной Пчелы. В сем-то отношении осмеливаюсь просить о разрешении (письмо — черно¬вое — 19 июля—10 августа 1830 г. В Петербурге А. Х. Бенкендорфу — примеч. ред.) печатать политические заграничные новости в журнале, издаваемом бароном Дельвигом или мною.

Сим разрешением государь император дарует по 40 тысяч доходу двум семействам и обеспечит состояние нескольких литераторов.

Направление политических статей зависит и должно зависеть от правительства и в этом издатели священной обязанностию полагают добросовестно ему повиноваться и не только строго соображаться с решениями цензора, но и сами готовы отвечать за каждую строчку, напечатанную в их журнале.

Злонамеренность или недоброжелательство были бы с их стороны столь же безрассудны, как и неблагодарны.

Не в обвинение издателей других журналов, но единственно для изъяснения причин, принуждающих нас прибегнуть к высочайшему покровительству, осмеливаемся заметить, что личная честь не только писателей, но и их матерей и отцов находится ныне во власти издателей политического журнала, ибо обиняки (хотя и явные) не могут быть остановлены цензурою 56.

«ОН ВЕЧНО КОМУ-НИБУДЬ ПОДРАЖАЛ…»

Александр Стручков — К «сословию писателей» принадлежал и Александр Радищев. Он был, как представляется, трагической личностью, многие драматические черты характера его не раз еще проявлялись в истории русской литературы, особенно в периоды предшествующие разрушительным революциям. А их у нас в ХХ веке было немереное количество хватило бы сразу на несколько стран….

Александр Пушкин — В конце первого десятилетия царствования Екатерины II несколько молодых людей, едва вышедших из отрочества, отправлены были, по ее повелению, в Лейпцигский университет, под надзором одного наставника и в сопровождении духовника. Учение пошло им не в прок. Надзиратель думал только о своих выгодах; духовник, монах добродушный, но необразованный, не имел никакого влияния на их ум и нравственность. Молодые люди проказничали и вольнодумствовали. Они возвратились в Россию, где служба и заботы семейственные заменили для них лекции Геллерта и студенческие шалости. Большая часть из низ исчезла, не оставя по себе следов; двое сделались изве¬стны: один на чреде заметной обнаружил совершенное бессилие и несчастную посредственность; другой прославился иначе.

Александр Радищев родился около 1750-го года. Он обучался сперва в Пажеском корпусе и обратил на себя внимание начальства, как молодой человек, подающий о себе великие надежды. Университетская жизнь принесла ему мало пользы. Он не взял даже на себя труда выучиться порядочно латинскому и немецкому языку, дабы по крайней мере быть в состоянии понимать своих профессоров. Беспокойное любопытство, более нежели жажда познаний, была отличительная черта ума его. Он был кроток и задумчив. Тесная связь с молодым Ушаковым имела на всю его жизнь влияние решительное и глубокое. Ушаков был немногим старше Радищева, но имел опытность светского человека. Он уже служил секретарем при тайном советнике Теплове, и его честолюбию открыто было блестящее поприще, как оставил он службу из любви к познаниям и вместе с молодыми студентами отправился в Лейпциг. Сходство умов и занятий сблизили с ним Радищева. Им попался в руки Гельвеций. Они жадно изучили начала его пошлой и бесплодной метафизики. Гримм, странствующий агент французской философии, в Лейпциге застал русских студентов за книгою о Разуме и привез Гельвецию известие, лестное для его тщеславия и радостное для всей братии. Теперь было бы для нас непонятно, каким образом холодный и сухой Гельвеций мог сделаться любимцем молодых людей, пылких и чувствительных, если бы мы, по несчастию, не знали, как соблазнительны для развивающихся умов мысли и правила новые, отвергаемые законами и преданиями. Нам уже слишком известна французская философия 18-го сто¬летия; она рассмотрена со всех сторон и оценена. То, что некогда слыло скрытным учением гиерофантов, было потом обнародовано, проповедано на площадях и навек утратило прелесть таинственности и новизны. Другие мысли, столь же детские, другие мечты, столь же несбыточные, заменили мысли и мечты учеников Дидрота и Руссо, и легкомысленный поклонник молвы видит в них опять и цель человечества, и разрешение вечной загадки, не воображая, что в свою очередь они заменятся другими.

Радищев написал «Житие Ф. В. Ушакова». Из этого отрывка видно, что Ушаков был от природы остроумен, красноречив и имел дар привлекать к себе сердца. Он умер на 21-м году своего возраста от следствий невоздержанной жизни; но на смертном одре он еще успел преподать Радищеву ужасный урок. Осужденный врачами на смерть, он равнодушно услышал свой приговор; вскоре муки его сделались нестерпимы, и он потребовал яду от одного из своих товарищей (А. М. Кутузова — которому Радищев и посвятил «Житие ¬Ф. В. Ушакова»). Радищев тому воспротивился, но с тех пор самоубийство сделалось одним из любимых предметов его размышлений 57.

Александр Стручков — Теперь сказали бы — Ушаков закодировал, запро-граммировал судьбу и поведение Радищева, если иметь в виду финал его жизни…

Александр Пушкин — Возвратясь в Петербург, Радищев вступил в граждан-скую службу, не преставая между тем заниматься и словесностию. Он женился. Состояние его было для него достаточно. В обществе он был уважаем как сочинитель. Граф Воронцов ему покровительствовал. Государыня знала его лично и определила в собственную свою канцелярию. Следуя обыкновенному ходу вещей, Радищев должен был достигнуть одной из первых ступеней государственных. Но судьба готовила ему иное.

В то время существовали в России люди, известные под именем мартини-стов. Мы еще застали несколько стариков, принадлежавших этому полуполитическому, полурелигиозному обществу. Странная смесь мистической набожно¬сти и философского вольнодумчества, бескорыстная любовь к просвещению, практическая филантропия ярко отличали их от поколения, которому они принадлежали. Люди, находившие свою выгоду в коварном злословии, старались представить мартинистов заговорщиками и приписывали им преступные политические виды. Императрица, долго смотревшая на усилия французских философов, как на игры искусных бойцов и сама их ободрявшая своим царским рукоплесканием, с беспокойством видела их торжество, и с подозрением обратила внимание на русских мартинистов, которых считала проповедниками безначалия и адептами энциклопедистов. Нельзя отрицать, чтобы многие из них не принадлежали к числу недовольных; но их недоброжелательство ограничивалось брюзгливым порицанием настоящего, невинными надеждами на будущее и двусмысленными тостами на франмасонских ужинах. Радищев попал в их общество. Таинственность их бесед воспламенила его воображение. Он написал свое «Путешествие из Петербурга в Москву», сатирическое воззвание к возмущению, напечатал в домашней типографии и спокойно пустил его в продажу 58.

Александр Стручков — Радищев одним из первых открыл череду самоубийств в русской литературе (позже будут Гаршин, Есенин, Маяковский, Прасолов…) Но исходя их ваших наблюдений, сначала в самом Радищеве, судя по его поступкам и действиям, произошло самоубийство собственной души, что не могло не привести его в конце и концов и к печальному итогу…

Александр Пушкин — Если мысленно перенесемся мы к 1791 году, если вспомним тогдашние политические обстоятельства, если представим себе силу нашего правительства, наши законы, не изменившиеся со времен Петра I, их строгость, в то время еще не смягченную двадцатипятилетним царствованием Александра, самодержца, умевшего уважать человечество; если подумаем; какие суровые люди окружали еще престол Екатерины, — то преступление Радищева покажется нам действием сумасшедшего. Мелкий чиновник, человек безо всякой власти, безо всякой опоры, дерзает вооружиться противу общего порядка, противу самодержавия, противу Екатерины! И заметьте: заговорщик надеется на соединенные силы своих товарищей; член тайного общества, в случае неудачи, или готовится изветом заслужить помилование, или, смотря на многочисленность своих соумышленников, полагается на безнаказанность. Но Радищев один. У него нет ни товарищей, ни соумышленников. В случае неуспеха — а какого успеха может он ожидать? — он один отвечает за всё, он один представляется жертвой закону. Мы никогда не почитали Радищева великим человеком. Поступок его всегда казался преступлением, ничем не извиняемым, а Путешествие в Москву весьма посредственною книгою; но со всем тем не можем в нем не признать преступника с духом необыкновенным; политического фанатика, заблуждающегося конечно, но действующего с удивительным самоотвержением и с какой-то рыцарской совестливостию 59.

Александр Стручков — Говоря вашими же словами:

— Но, может быть, сам Радищев не понял всей важности своих безумных заблуждений. Как иначе объяснить его беспечность и странную мысль разо¬слать свою книгу ко всем своим знакомым, между прочими к Державину, которого поставил он в затруднительное положение?

Александр Пушкин — ...Как бы то ни было, книга его, сначала не замеченная, вероятно потому, что первые страницы чрезвычайно скучны и утомительны, вскоре произвела шум. Она дошла до государыни. Екатерина сильно была поражена. Несколько дней сряду читала она эти горькие, возмутительные сатиры. Он мартинист, говорила она Храповицкому (см. его записки), он хуже Пугачева; он хвалит Франклина. — Слово глубоко замечательное: монархиня, стремившаяся к соединению воедино всех разнородных частей государства, не могла равнодушно видеть отторжение колоний от владычества Англии. Радищев предан был суду. Сенат осудил его на смерть (см. Полное Собрание Законов). Государыня смягчила приговор. Преступника лишили чинов и дворянства и в оковах сослали в Сибирь.

В Илимске Радищев предался мирным литературным занятиям. Здесь написал он большую часть своих сочинений; многие из них относятся к статистике Сибири, к китайской торговле и пр. Сохранилась его переписка с одним из тогдашних вельмож, который, может быть, не вовсе был чужд изданию Путешествия. Радищев был тогда вдовцом. К нему поехала его свояченица, дабы разделить с изгнанником грустное его уединение. Он в одном из своих стихо¬творений упоминает о сем трогательном обстоятельстве.

Бова, вступление.

Воздохну на том я месте,

Где Ермак с своей дружиной,

Садясь в лодки, устремлялся

В ту страну ужасну, хладну,

В ту страну, где я средь бедствий,

Но на лоне жаркой дружбы,

Был блажен, и где оставил

Души нежной половины

Император Павел I, взошед на престол, вызвал Радищева из ссылки, возвратил ему чины и дворянство, обошелся с ним милостиво и взял с него обещание не писать ничего противного духу правительства 60.

Александр Стручков — Факт необыкновенный. В мировой истории, кажется, подобные случаи весьма редки…

Александр Пушкин — ...Радищев сдержал свое слово. Он во все время царствования императора Павла I не написал ни одной строчки. Он жил в Петербурге, удаленный от дел и занимаясь воспитанием своих детей. Смиренный опытностию и годами, он даже переменил образ мыслей, ознаменовавший его бурную и кичливую молодость. Он не питал в сердце своем никакой злобы к прошедшему и помирился искренно со славной памятию великой царицы.

Не станем укорять Радищева в слабости и непостоянстве характера. Время изменяет человека как в физическом, так и в духовном отношении. Муж, со вздохом иль с улыбкою, отвергает мечты, волновавшие юношу… 61

Александр Стручков — Прекрасно сказано вами по этому поводу: «Моложавые мысли, как моложавое лицо, всегда имеют что-то странное и смешное…»

Александр Пушкин — ...Глупец один не изменяется, ибо время не приносит ему развития, а опыты для него не существуют. Мог ли чувствительный и пылкий Радищев не содрогнуться при виде того, что происходило во Франции во время Ужаса? мог ли он без омерзения глубокого слышать некогда любимые свои мысли, проповедаемые с высоты гильотины, при гнусных рукоплесканиях черни? Увлеченный однажды львиным ревом колоссального Мирабо, он уже не хотел сделаться поклонником Робеспьера, этого сентиментального тигра.

Император Александр, вступив на престол, вспомнил о Радищеве и, извиняя в нем то, что можно было приписать пылкости молодых лет и заблуждениям века, увидел в сочинителе Путешествия отвращение от многих злоупотреблений и некоторые благонамеренные виды. Он определил Радищева в комиссию составления законов и приказал ему изложить свои мысли касательно некоторых гражданских постановлений. Бедный Радищев, увлеченный предметом, некогда близким к его умозрительным занятиям, вспомнил старину и в проекте, представленном начальству, предался своим прежним мечтаниям. Граф Завадовский удивился молодости его седин и сказал ему с дружеским упреком: «Эх, Александр Николаевич, охота тебе пустословить попрежнему! или мало тебе было Сибири?» В этих словах Радищев увидел угрозу. Огорченный и испуганный, он возвратился домой, вспомнил о друге своей молодости, об лейпцигском студенте, подавшем ему некогда первую мысль о самоубийстве, и... отравился. Конец, им давно предвиденный и который он сам себе напророчил! 62

Александр Стручков — Александр Сергеевич, мы так долго задержались на личности Радищева еще и потому, что следуя нашим учебникам, я имею ввиду, начиная с 20 годов XX столетия и по сегодняшнее время, Радищев — революционер, впередсмотрящий радетель за свободу народа. Высказанное вами мнение о «Путешествие из Петербурга в Москву», может быть, даст наконец истинный ориентир в восприятии личности и творчества Александра Радищева. Вы, видящий карты сильных мира сего, как писатель и гражданин, имеющий на все сословие литераторов гораздо более влияния, чем министерство, называете вещи своими именами. Жаль только, что этого не расслышали наши критики, литературоведы и составители школьных учебников в течение полутора века…

Александр Пушкин — Сочинения Радищева в стихах и прозе (кроме Путешествия) изданы были в 1807 году. Самое пространное его сочинение есть философское рассуждение О Человеке, о его смертности и бессмертии. Умствования оного пошлы и не оживлены слогом. Радищев хотя и воору¬жается противу материализма, но в нем все еще виден ученик Гельвеция. Он охотнее излагает, нежели опровергает доводы чистого афеизма. Между статьями литературными замечательно его суждение о Тилемахиде и о Тредьяковском, которого он любил, по тому же самому чувству, которое заставило его бранить Ломоносова: из отвращения от общепринятых мнений. В стихах лучшее произведение его есть «Осьмнадцатый век», лирическое стихотворение, писанное древним элегическим размером, где находятся следующие стихи, столь замечательные под его пером.

Урна времян часы изливает каплям

подобно;

Капли в ручьи собрались; и реки

ручьи возросли,

И на дальнейшем брегу изливают

пенистые волны

Вечности в море, а там нет

ни предел, ни брегов,

Но возвышался там остров, ни дна

там лот не находит;

Веки в него протекли, в нем

исчезает их след;

Но знаменито во веки своею кровавой

струею

С звуками грома течет наше

столетье туда,

И сокрушен наконец корабль, надежды

несущий,

Пристани близок уже, в водоворот

поглощен.

Счастие и добродетель и вольность

пожрал омут ярый,

Зри, восплывают еще страшны

обломки в струе.

Нет, ты не будешь забвенно,

столетье безумно и мудро,

Будешь проклято во век, в век

удивлением всех,

Крови в твоей колыбели, припевные

громы сражений.

Ах, омочен в крови век ты

ниспадаешь во гроб.

Но зри, две вознеслися скалы во среде

струй кровавых,

Екатерина и Петр,

вечности чада! и росс.

Первая песнь «Бовы» имеет также достоинство. Характер Бовы обрисован оригинально, и разговор его с Каргою забавен. Жаль, что в «Бове»... нет и тени народности, необходимой в творениях такого рода; но Радищев думал подражать Вольтеру, потому что он вечно кому-нибудь подражал. Вообще Радищев писал лучше стихами, нежели прозою. В ней не имел он образца, а Ломоносов, Херасков, Державин и Костров успели уже обработать наш стихотворный язык.

Путешествие в Москву («Путешествие из Петербурга в Москву» — ред.), причина его несчастия и славы, есть, как уже мы сказали, очень посредственное произведение, не говоря даже о варварском слоге. Сетования на несчастное состояние народа, на насилие вельмож и проч. преувеличены и пошлы. Порывы чувствительности, жеманной и надутой, иногда чрезвычайно смешны. Мы бы могли подтвердить суждение наше множеством выписок. Но читателю стоит открыть его книгу наудачу, чтоб удостовериться в истине нами сказанного.

В Радищеве отразилась вся французская философия его века: скептицизм Вольтера, филантропия Руссо, политический цинизм Дидрота и Реналя; но всё в нескладном, искаженном виде, как все предметы криво отражаются в кривом зеркале 63.

Александр Стручков — Поучительна и справедлива формулировка сути этого человека и писателя: «Он есть истинный представитель полупросвещения…»

Александр Пушкин — ...Невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему, — вот, что мы видим в Радищеве. Он как будто старается раздражить верховную власть своим горьким злоречием; не лучше ли было бы указать на благо, которое она в состоянии сотворить? Он поносит власть господ, как явное беззаконие; не лучше ли было представить правительству и умным помещикам способы к постепенному улучшению состояния крестьян; он злится на ценсуру; не лучше ли было потолковать о правилах, коими должен руководствоваться законодатель, дабы с одной стороны сословие писателей не было притеснено и мысль, священный дар Божий, не была рабой и жертвою бессмысленной и своенравной управы; а с другой — чтоб писатель не употреблял сего божественного орудия к достижению цели низкой или преступной? Но всё это было бы просто полезно и не произвело бы ни шума, ни соблазна, ибо само правительство не только не пренебрегало писателям и их не притесняло, но еще требовало их соучастия, вызывало на деятельность, вслушивалось в их суждения, принимало их советы — чувствовало нужду в содействии людей просвещенных и мыслящих, не пугаясь их смелости и не оскорбляясь их искренностью.

Какую цель имел Радищев? чего именно желал он? На сии вопросы вряд ли мог бы он сам отвечать удовлетворительно. Влияние его было ничтожно. Все прочли книгу и забыли ее несмотря на то, что в ней есть несколько благоразумных мыслей, несколько благонамеренных предложений, которые не имели никакой нужды быть облечены в бранчивые и напыщенные выражения и незаконно тиснуты в станках тайной типографии, с примесью пошлого и преступного пустословия. Они принесли бы истинную пользу, будучи представлены с большей искренностию и благоволением; ибо нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви 64.

КОГДА Б Я БЫЛ ЦАРЬ…

Александр Стручков — А если бы вы были царем?

Александр Пушкин — Когда б я был царь, то позвал бы Александра Пушкина и сказал ему: — Алесандр Сергеевич, вы прекрасно сочиняете стихи. Александр Пушкин поклонился бы мне с некоторым скромным замешательством, а я бы продолжал: — Я читал вашу оду Свобода. Она вся писана немного сбивчиво, слегка обдумано, но тут есть три строфы очень хорошие. Поступив очень неблагоразумно, вы однако ж не старались очернить меня в глазах народа распространением нелепой клеветы. Вы можете иметь мнения неосновательные, но вижу, что вы уважили правду и личную честь даже в царе. — Ах, ваше величество, зачем упоминать об этой детской оде? Лучше бы вы прочли хоть 3 и 6 песнь «Руслана и Людмилы», ежели не всю поэму, или I часть «Кавказского пленника», «Бахчисарайский фонтан». «Онегин» печатается: буду иметь честь отправить два экз. в библиотеку вашего величества к Ив. Андр. Крылову, и если ваше величество найдете время... — Помилуйте, Александр Сергеевич. Наше царское правило: дела не делай, от дела не бегай. — Скажите, как это вы могли ужиться с Инзовым, а не ужились с графом Воронцовым? — Ваше величество, генерал Инзов добрый и почтенный старик, он русский в душе; он не предпочитает первого английского шалопая всем известным и неизвестным своим соотечественникам. Он уже не волочится, ему не 18 лет от роду; страсти, если и были в нем, то уж давно погасли. Он доверяет благородству чувств, потому что сам имеет чувства благородные, не боится насмешек, потому что выше их, и никогда не подвергнется заслуженной колкости, потому что он со всеми вежлив, не опрометчив, не верит вражеским пасквилям. Ваше величество, вспомните, что всякое слово вольное, всякое сочинение противузаконное приписывают мне так, как всякие остроумные вымыслы князю Цицианову. От дурных стихов не отказываюсь, надеясь на добрую славу своего имени, а от хороших, признаюсь, и силы нет отказываться. Слабость непозволительная. — Но вы же и афей? вот что уж никуда не годится. — Ваше величество, как можно судить человека по письму, писанному товарищу, можно ли школьническую шутку взвешивать как преступление, а две пустые фразы судить как бы всенародную проповедь? Я всегда почитал и почитаю вас, как лучшего из европейских нынешних властителей (увидим однако, что будет из Карла X), но ваш последний поступок со мною — и смело ссылаюсь на собственное ваше сердце — противоречит вашим правилам и просвещенному образу мыслей... — Признайтесь, вы всегда надеялись на мое великодушие? — Это не было бы оскорбительно вашему величеству: вы видите, что я бы ошибся в моих расчетах...

Но тут бы Пушкин разгорячился и наговорил мне много лишнего, я бы рассердился и сослал его в Сибирь, где бы он написал поэму Ермак или Кочум, разными размерами с рифмами 65.

Александр Стручков — Спасибо вам за этот воображаемый разговор с самим собой от имени царя. В архивах Петра I, к которым обычно прибегала Екатерина II, чтобы найти ответы на свои вопросы, благодаря вашим книгам, у нас всегда найдется все необходимое и полезное для литературы и русской жизни вообще. Даже наш новый жанр реализма «четвертого измерения» был по сути предопределен вами задолго до нашего разговора.

Хороший пример заразителен. Позвольте поделиться с вами моим воображаемым разговором с самим царем, то бишь с нашим президентом...

А вот когда б я был царь, то бишь президентом России, то позвал бы Александра Стручкова и сказал ему: Алесандр Федорович, вы прекрасно издаете и создаете книги в своем издательстве «Московский писатель». Александр Стручков обрадовался бы встрече со мной, слава Богу, мол свершилось, а я бы ему сказал: — Я читал вашу книгу «Школа Тигра». Она вся писана на первый взгляд немного сумбурно, я бы сказал клипообразно, но весьма обдумано... Поступив очень благоразумно, вы однако ж старались показать и рассказать правду народу о России и ее корнях, ее героях. Спасибо, что не забыли и Виктора Степановича Черномырдина, моего посла в ридной неньке Украине. Это ведь вы, сказал бы я Александру Федоровичу, в газете «Собеседник» в своем интервью в 2000 году заявили, что Черномырдина Россия до сих пор не знает. Хотя я не один год хорошо знаю Виктора Степановича и не по газетным уткам, а на деле. Я то знаю, что это он вывел страну из глубочайшего кризиса в начале 90-х годов ¬XX-го столетия после так называемой ельцинско-гайдаров¬ской шоковой терапии. Это он, Черномырдин предотвратил Третью мировую войну в 1999 году, разгоравшуюся в Югославии, остановив бессмысленные американские бомбардировки... Это он восстановил родственные друже¬ские отношения с любимой нами Украиной...

Как сказал Пушкин: — Наше царское правило: дела не делай, от дела не бегай, но, — скажите, как это вы сумели без государственной дотации на свой страх и риск с Председателем Союза писателей России Валерием Ганичевым, вот уже не один год вести просветительскую работу на ниве литературы, а не литературной макулатуры. — Ваше величество, но и сумели увлечь умных и старательных простых людей построить школу на 1250 ученических мест на Урале в Оренбургской области имени 850-летия Москвы. Мэр Москвы Юрий Лужков, поддержал наше начинание. Но и создали Международный Шолоховский юбилейный комитет при Союзе писателей России...

И Стручков разгорячился и наговорил бы мне еще много разного, я бы не рассердился и не послал бы его в Министерство печати и еще куда, а пригласил бы к себе Валерия Ганичева, Валентина Распутина, Валентина Устинова, Сергея Семанова, Юрия Кузнецова, Геннадия Красникова, Петра Краснова, Владимира Гаврилова.., пригласил бы директоров Института мировой литературы -им. А. М. Горького Феликса Кузнецова, Института русской литературы (Пушкинский Дом) Николая Скатова и вас, Александр Федорович, а затем сказал бы следующее: — Настала пора призвать на службу сословие литераторов и чтобы литература оживилась и приняла обыкновенное свое направление... Ныне составляет она часть честной промышленности, покровительствуемой законами.

Александр Пушкин —

Я скоро весь умру. Но, тень мою любя,

Храните рукопись, о други, для себя!

Когда гроза пройдет, толпою суеверной

Сбирайтесь иногда читать мой свиток верный,

И, долго слушая, скажите: это он;

Вот речь его. А я, забыв могильный сон,

Взойду невидимо и сяду между вами,

И сам заслушаюсь...

Александр Стручков — «И сам заслушаюсь...»

В который раз вспоминаю рассказ Андрея Андреевича Черкашина:

Вы представляете — «Взойду невидимо и сяду между вами, И сам заслушаюсь...» То есть Пушкин присутствует все время с нами. Если не рядом сидит, то в душе у нас находится.

Однажды пришлось мне выступать перед многотысячной аудиторией на Пушкинском празднике. Я не готовился. Получилось неожиданно. Охватило волнение. А тут фотографы, корреспонденты, телекамеры... Иду к трибуне, все не могу сосредоточиться. Встал за трибуну. Вдруг все затихло. Тишина. Только звон насекомых в летнем воздухе. И я говорю: «Пушкин есть явление чрезвычайное, и, может быть, единственное явление русского духа; это русский человек в конечном его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет...»

Слова эти принадлежат Гоголю. В одном он, может быть, ошибся, что дал так мало времени — двести лет, чтобы миру явился такой же человек. К Пушкину природа шла тысячу лет, а может быть, и больше. Литература и история собирали по крупицам разбросанный материал. Теперь мы видим этот фантастический узор — родословную Пушкина. Он никогда бы не был соткан, если бы не труды крупнейших ученых России, таких как Татищев и Ломоносов, Карамзин и Соловьев, Ключевский и Платонов, Всеволожский и Самоквасов, Веселовский и Греков. И конечно, первые древнейшие летописцы. Родословная бы не была так ясна, если бы не работы Рыбакова, Лихачева, Сахарова, Палиевского, Небольсина, Лобанова и многих других. Вся жизнь моя связана с именем Пушкина. И когда меня спрашивают: Андрей Андреевич, сколько лет вы прожили, я отвечаю: одна тысяча семьдесят три года.

В родословной мы видим и святые корни Пушкина. Тех, кто занимается Пушкиным, Бог благословляет.

Драгоценнейший Александр Сергеевич! Вы однажды сказали, что не продается вдохновенье, но что можно рукопись продать... Ведь вы же — издатель, ваша оценка высшего издательского труда, на который можно равняться. Есть ли примеры тому?

Александр Пушкин — КЛЮЧ К ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА РОССИЙ¬СКОГО Н. М. КАРАМЗИНА. 2 ч. М.

Издав сии два тома, г. Строев оказал более пользы русской истории, нежели все наши историки с высшими взглядами, вместе взятые. Те из них, которые не суть еще закоренелые верхогляды, принуждены будут в том сознаться. Г-н Строев облегчил до невероятной степени изучение русской истории. «Ключ составлен по второму изданию «Истории Государства Российского», самому полному и исправному», пишет г. Строев. Издатели «Истории Государства Российского» должны будут поскорее приобрести право на перепечатание «Ключа», необходимого дополнения к бессмертной книге Карамзина 66.

«КОГДА-НИБУДЬ ТЫ УСЛЫШИШЬ МОЮ ИСПОВЕДЬ…»

Александр Стручков — Александр Сергеевич, вспоминается по вашим письмам ваше дружеское и нежное участие в судьбе младшего брата Льва Сергеевича, ваше внимание к его нравственному и духовному росту. Глубокий знаток человеческой души, как называют вас у нас — великий сердцевед Александр Пушкин, однажды обратился к своему брату со своеобразным Кодексом чести, который вполне мог бы оказаться полезным и нынешним молодым людям в сегодняшней суетной жизни...

Что вы тогда сказали Льву Сергеевичу?

Александр Пушкин — Ты в том возрасте, когда следует подумать о выборе карьеры; я уже изложил тебе причины, по которым военная служба кажется мне предпочтительнее всякой другой. Во всяком случае твое поведение надолго определит твою репутацию и, быть может, твое благополучие.

Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь. С самого начала думай о них всё самое плохое, что только можно вообразить: ты не слишком сильно ошибешься. Не суди о людях по собственному сердцу, которое, я уверен, благородно и отзывчиво и, сверх того, еще молодо; презирай их самым вежливым образом: это — средство оградить себя от мелких предрассудков и мелких страстей, которые будут причинять тебе неприятности при вступлении твоем в свет.

Будь холоден со всеми; фамильярность всегда вредит; особенно же остерегайся допускать ее в обращении с начальниками, как бы они ни были любезны с тобой. Они скоро бросают нас и рады унизить, когда мы меньше всего этого ожидаем.

Не проявляй услужливости и обуздывай сердечное расположение, если оно будет тобой овладевать: люди этого не понимают и охотно принимают за угодливость, ибо всегда рады судить о других по себе.

Никогда не принимай одолжений. Одолжение, чаще всего, — предательство. — Избегай покровительства, потому что это порабощает и унижает.

Я хотел бы предостеречь тебя от обольщений дружбы, но у меня нехватает решимости ожесточить тебе душу в пору наиболее сладких иллюзий. То, что я могу сказать тебе о женщинах, было бы совершенно бесполезно. Замечу только, что чем меньше любим мы женщину, тем вернее можем овладеть ею. Однако забава эта достойна старой обезьяны XVIII столетия. Что касается той женщины, которую ты полюбишь, от всего сердца желаю тебе обладать ею.

Никогда не забывай умышленной обиды, — будь немногословен или вовсе смолчи и никогда не отвечай оскорблением на оскорбление.

Если средства или обстоятельства не позволяют тебе блистать, не старайся скрывать лишений; скорее избери другую крайность: цинизм своей резкостью импонирует суетному мнению света, между тем как мелочные ухищрения тще-славия делают человека смешным и достойным презрения.

Никогда не делай долгов; лучше терпи нужду; поверь, она не так ужасна, как кажется, и во всяком случае она лучше неизбежности вдруг оказаться бесчестным или прослыть таковым.

Правила, которые я тебе предлагаю, приобретены мною ценою горького опыта. Хорошо, если бы ты мог их усвоить, не будучи к тому вынужден. Они могут избавить тебя от дней тоски и бешенства. Когда-нибудь ты услышишь мою исповедь; она дорого будет стоить моему самолюбию, но меня это не остановит, если дело идет о счастии твоей жизни 67.

Александр Стручков — Более всего удивляет и восхищает в вас то, что вы сумели пронести через всю жизнь свой крест и сумели в Слове, в каждой своей поэтической и прозаической строке передать нам ту оптимистичную ноту счастья, ту жизнеутверждающую гармонию человеческой личности, миротворения, то христианское православное чувство любви и милосердия, которых так не хватает человеку, вступающему в страшный и непредсказуемый ХХI век...

Спасибо вам за ваш жизненный подвиг. Воистину мы можем повторить здесь, несколько переиначив, услышанные слова — ТЕХ, КТО ЛЮБИТ ПУШКИНА, БОГ БЛАГОСЛОВЛЯЕТ. И если позволите, то я прочитаю стихотворение прекрасного русского поэта Геннадия Красникова, написанное на ваше двухсотлетие со дня рождения:

Как на бегущую волну —

звезда, так он глядит сквозь грозы

на незнакомую страну

и на знакомые березы.

И видит — сколько утекло

здесь, без него, воды и жизни,

нет, сердце некогда влекло

его совсем к иной Отчизне.

Увы, не скрыло солнце — тьмы,

но есть и признаки прогресса:

на новый пир среди чумы

слетелись новые Дантесы.

На муку смертного креста

они — (покуда мы враждуем) —

целуют Родину в уста

библейским страшным поцелуем...

Меняют в худшей из эпох

небесный свет на побрякушки!..

Но мы-то помним: с нами Пушкин!

Но мы-то знаем: с нами Бог!

P. S.

Сию задачу совершил в Украине, в стольном граде — матери городов русских — Киеве, в сентябре—октябре 2002 года.

Надеюсь, что читатель, используя мой опыт воображаемой встречи с Пушкиным, откроет в нем и самого себя, и русский народ, и историю европейскую и мировую, и историю дорогого нашего Отечества, где бы он ни жил!

К сему руку приложил

Александр СТРУЧКОВ

г. Киев, Украина

ПРИМЕЧАНИЯ

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 10 т. М.—Л., 1949. (в дальнейшем все ссылки даются по этому изданию, с указанием только тома и страницы).

1 Т. 7. С. 302

2 Т. 10. С. 866—867 (оригинал на фр. яз. с. 595-597).

3 Т. 10. С. 867.

4 Т. 7. С. 308.

5 Т. 7. С. 367.

6 Т. 7. С. 367—368.

7 Т. 8. С. 121—123.

8 Т. 8. С. 123—124.

9 Т. 8. С. 125.

10 Т. 8. С. 125—127.

11 Т. 7. С. 55.

12 Т. 7. С. 54.

13 Т. 7. С. 226.

14 Т. 7. С. 500—501.

15 Т. 7. С. 277—278.

16 Т. 7. С. 277—278.

17 Т. 7. С. 29—30.

18 Т. 7. С. 286—287.

19 Т. 7. С. 287.

20 Т. 3. С. 393.

21 Т. 7. С. 301.

22 Т. 10. С. 118.

23 Т. 7. С. 39.

24 Т. 10. С. 55.

25 Т. 7. С. 31.

26 Т. 7. С. 433—434.

27 Т. 3. С. 376.

28 Т. 9. Примечания, с. 511.

29 Т. 9. С. 511.

30 Т. 9. С. 104.

31 Т. 9. С. 14.

32 Т. 9. С. 87.

33 Т. 9. С. 115—116.

34 Т. 9. С. 419.

35 Т. 9. С. 460—463.

36 Т. 7. С. 136—138.

37 Т. 7. С. 134.

38 Т. 7. С. 146—147.

39 Т. 7. С. 147—148.

40 Т. 7. С. 449—450.

41 Т. 8. С. 99.

42 Т. 8. С. 61.

43 Т. 8. С. 63.

44 Т. 8. С. 63—64.

45 Т. 8. С. 59.

46 Т. 7. С. 446.

47 Т. 8. С. 474—475.

48 Т. 8. С. 22—23.

49 Т. 8. С. 50.

50 Т. 8. С. 56.

51 Т. 8. С. 76.

52 Т. 10. С. 839 (оригинал на фр. яз. с. 391—392).

53 Т. 3. С. 208—210.

54 Т. 10. С. 633.

55 Т. 10. С. 634.

56 Т. 10. С. 634—637.

57 Т. 7. С. 350—353.

58 Т. 7. С. 353—354.

59 Т. 7. С. 354—355.

60 Т. 7. С. 355—356.

61 Т. 7. С. 356—357.

62 Т. 7. С. 357—358.

63 Т. 7. С. 359—360.

64 Т. 7. С. 360—361.

65 Т. 8. С. 69—71.

66 Т. 7. С. 488.

67 Т. 10. С. 757—758 (оригинал на фр. яз. c. 47—48).




Ваш комментарий (*):
Я не робот...

Лучшие недели


Рокко Сиффреди
Посетило:1660
Рокко Сиффреди
Ашот Болян
Посетило:696
Ашот Болян
Легендарный разведчик ХХ века
Посетило:647
Рудольф Абель

Добавьте свою новость

Здесь
Администрация проекта admin @ peoples.ru
history