Сумерки. Вечер.
Город остыл.
Речка черна, нежива.
Отблеском в речке
пустые мосты --
черные кружева.

Отзвуки лживы.
Тщетно кричи
в ночь, когда сходят с ума:
Разве вы живы,
в этой ночи
люди, деревья, дома?!

Небо сочится
смолою-дождём.
Крик застывает у рта.
Мы -- отмолчимся.
Мы -- переждём.
Мы перестанем мечтать.

Кто же из смертных
в холод и дождь
вышел во тьму, осмелев?
Слез с постамента
бронзовый вождь,
чтобы пройти по земле.

Но -- встрепенулась
и ожила тьма
(смальта, сурьма и кобальт),
и захлебнулись
криком дома,
только Он встал на асфальт.

Тысячью камер
взвыла тюрьма:
-- Ты... Это ты? Это -- ты!!!
Но затыкала
охранница-тьма
мёртво-оконные рты.

Призрак бесплотный
с рукою простёртой
выкрикнул: 'Кто вы?' (Сквозь вой
слышит: 'Мы -- сотни
заживо-мёртвых,
приговорённых тобой.

Мы -- это тыщи
без вести павших
в каждой священной войне,
листьев пожухлых,
сгоревших, пропавших
в жертвенном вечном огне.

Мы -- миллионы
глухих и безглазых
ждущих у Красной Стены,
как подаянья,
новых приказов...
Граждане этой страны')

Отзвуки лживы.
Тщетно кричи
В ночь, когда сходят с ума.
Разве мы живы
в этой ночи:
люди, деревья, дома?!