Напялили на мальчугана
одежку, смешного смешней:
там узко, здесь длинно, - так странно
заплаты пестреют на ней.
Он, гордость свою не скрывая,
себя теребит без конца,
ручонки в карманы вдевая, -
и смех разбирает мальца.
Сестра его (глазки как угли,
а нос точно клюв у грача),
взбивая бесцветные букли,
у зеркала вьется, ворча:
'Совсем как сынок богача!'

Палящее солнце, - и сонно
сопит половина села.
А мальчику нет угомона,
он кружится, словно юла...
На ярмарке сникли от зноя
флажки... Залегли под кустом
наседки... А чадо смешное
тайком пробирается в дом.
С ногами на стуле, голодный,
дрожит, как под ветром свеча, -
и сердится мать: 'Вот негодный!' -
и щиплет его сгоряча:
'Совсем как сынок богача!'

Пять вечера. Солнце остыло.
Прохлада с реки натекла.
Процессия, - свечи, кадила.
Далекие колокола.
Прозрачность серебряных звонов.
Закатные блещут лучи,
святые реликвии тронув...
А мальчик, среди толчеи,
щебечет... Подпивший священник,
из глазок заплывших соча
умильные слезки, - 'Мошенник!', -
кричит ему вслед, гогоча:
'Совсем как сынок богача!'

Сиреневая позолота
на звонницах... Вечер померк.
Фонарики у поворота
на площадь. Свистки. Фейерверк
на фоне последней зарницы...
С игрушками и при деньгах,
причесаны, розоволицы,
в нарядных своих сюртучках
резвятся сынки богатеев...
В одежке с чужого плеча,
так мил и смешно незатейлив,
он ходит вокруг, лепеча:
'Я тоже... сынок богача!'