И я обернулся, хоть было темно,
На голос и нежный, и тихий...
И будет во веки веков не дано
Увидеть лицо Эврадикс.

Но это не слабость меня подвела,
Не случай в слепом произволе.
А тайная связь моего ремесла
С избытком и жаждою боли,

Мне больше лица твоего не узреть,
Но камень в тоске содрогнется.
Когда я начну об утраченном петь:
Чем горше - тем лучше поется...

Ночью сентябрьской птицы кричали,
Над виноградниками шурша.
Чувству свободы и чувству печали
В эти минуты училась душа.

Музыка шла неизвестно откуда,
Переливалась, журчала, текла.
Переполняя размеры сосуда
Грустью последнего, может, тепла.

Все начиналось. Деревья шумели.
Долго и трудно листвой шевеля.
Может быть, плакали, может быть пели.
Освобождаясь, леса и поля.

Всё начиналось; и тени парили
От керосинки - в под потолок,
Словно худые и черные крылья.
Руки воздев, по стене поволок.

Музыка шла из ночного предела,
Мучила, жалостью сердце скребла.
От одиночества ежилось тело
Но облегчением книга была:

«Детство» Толстого... Наставник хлопушку
Взял, обходя близоруко кровать...
Мать на дежурстве. И можно в подушку
Плакать и мамин халат целовать...