Вышла Инна из овина.
И направилась в ОВИР.
Из кустов взор славянина
ее горестно ловил.
— Лучше бы вышла ты из бани
окунуться на мостки,
красотой телес избавив
славянина от тоски.
И на что тебе, родная,
Тель-Авив, Париж, Бордо?
Там никто тебя, страдая,
не ухватит за бедро.
Там никто тебя с надрывом
не пошлет на весь Нью-Йорк.
Не огреет тебя дрыном
белых чресел поперек.
Лучше, Инна, кантоваться,
молода пока, в избе.
И бездумно отдаваться
гребле стеблей и косьбе.
Я люблю тебя одну.
И скорей пойду ко дну.
Или насмерть застрелюсь.
Чем в другую я влюблюсь.
Вспомнив милые глаза,
я нажму на тормоза,
чтоб на трассе с жигулем
вдруг не сделаться нулем.
Я клянусь тебе душой,
что в любой стране чужой
я тебе не изменю
больше, чем пять раз на дню.
Жду тебя на берегу.
Для тебя я берегу
красоту своей души.
Спрэем бюст скорей души.
Обнимай меня.
Души.