Ты поменяла цвет духов и вкус одежды,
твой мозг уменьшился до шпильки в голове.
Все розы брошены к ногам и даже между.
Ты так прелестна, я балдею! дайте две.
Твоя квартира – дьюти-фри и сбоку бирки,
твои тарелки, фартуки, носки
летят в помойку, не дождавшись стирки.
…и лук успел на кухне подрасти.
Ты подоспела вовремя к раздаче,
явилась на тусовку с корабля…
Все хорошо. Но смайлик тихо плачет
и статус обновился словом бля.
Ты лежишь на скамейке среди двора
без ремня, без руля и ветрил.
Ты читаешь газету с шести утра –
я не знаю, что ты курил.
Ты ошибся в пятьсот сорок пятый раз,
ты граблями выносишь мозг.
Ты шофер, под тобою большой камаз,
впереди – очень узкий мост.
Улетай, уплывай, загребай веслом,
хоть за левый приток Оки.
По тебе не будут писать диплом
и не будут слагать стихи.
Твоя хиппи ушла к машинисту (змея),
и теперь мы пришли втроем:
пьяный француз, Е. Биневич и я,
мы, конечно, тебя спасем.
Мы помоем-почистим тебе прикид,
и оплатим билет в Париж.
Мы найдем тебе новую инди-кид…
и ты тупо все повторишь.
Ты приходи, когда уйдут другие
от нас к альтернативно-загорелым,
я буду в непривычно черно-белом,
ты любишь сочетания такие.
Я больше никого не подчиняю,
и нет скандала в праздничном салате.
Сегодня даже кошка при параде,
а я тихонько примус починяю.
И кольца надеваю на перчатки
(нет более немыслимого бреда).
Давай с тобой перезагрузим лето,
и мая не заметим опечатки.
Как я тогда по-мхатовски молчала,
смотрела не во все глаза, а краем.
Ты приходи – на дудочке сыграем…
Гитара с флейтой помнишь, как звучала?
Опять постит ноябрь
чужие голоса,
напольный канделябр
включая в три часа.
И ветер машет веткой
рябиновых кровей,
и бьется в угол сетки
на форточке моей.
И каждый зритель знает
о правилах плей-офф.
И птицы доедают
последних комаров.
А мы сидим на кухне:
ты, я, твоя Т.Ж.
И пусть вокруг все рухнет,
да нечему уже.
Ничто так не сближает
как заготовка дров,
которые ломали
без пил и топоров.
Мы пьем за лесорубов,
за мой – прости – д.р.
За умных и за глупых,
за небо в ноябре.
В твоем доме воскресный брак,
в твоем доме содом-постелье.
Подоконник. Весна. Коньяк.
И подушки расправили перья.
В холодильнике снег и дождь.
На лазаньи рисунки акрилом.
Эта барышня тоже худож.
Два художника – как это мило!
Потому, чтоб не быть одному,
и не выпасть из общего списка.
Колокольчик звонит по кому?
Вы – скульптурная группа риска.
Ты об этом, об этом мечтал,
только не от любви – от страха.
В твоем кофе тяжелый металл
чайной ложки. Коньяк и сахар.
Подари мне аптечной ромашки букет,
мне давно уже надо лечиться.
Видишь, карта той улицы? Улицы нет.
Цирк уехал и съедены чипсы.
Не осталось ни писем, ни ящика для,
да и ключ потерялся в дороге.
Мне дворы этой улицы до фонаря,
что светил у тебя на пороге.
Про печальную эту земную печаль
расскажи, что совсем не жалеешь.
Это только начало каких-то начал.
А у нас – ни прикрутишь, ни склеишь.
Я такой же, как ты, проигравший игрок,
я на карту поставила точку.
Подари мне гербарий рифмованных строк,
ну, хотя бы последнюю строчку.
Этот птичий звонок, и порог, и пальто на кресло.
Я фриланс выходного дня – прихожу в субботу.
Просыпайтесь, мой граф! Вас не ждут. Да и я неуместна.
Потому что любовь, как известно, живет три года.
Я ищу, где присесть, что надеть вместо мокрых сандалий –
в твоем доме компьютеров больше, чем стульев и тапок.
Тридцать пятый сентябрь дождями по крыше скандалит,
и у нас все ужасно криво, ужасно набок.
Пусть горит оно синим огнем, рассыпается прахом.
Я, похоже, из тех, кому осенью сносит крышу.
Можно выйти на улицу, крикнуть «иди ты на хер» –
результаты тебя офигеют: никто не услышит.
Мы уже не роман, а тоска по нему в рассказах.
Но когда, через много лет возвратится мода,
нам захочется снова субботнего неба в алмазах,
я приду к тебе с томиком Чехова.
На три года.
У каждого свой треугольник, квадрат и круг.
Мы вписаны в эти фигуры от севера к югу.
И как бы ты ни был красив, образован и крут,
прикосновения губ переходят по кругу.
Мы платим рублями за свет, головою за звук.
Мы учимся острые локти зубами кусать.
У каждого в заднем кармане веревка и крюк.
И табурет, на который приходится встать.
Нам нравится жить в мегаполисе – здесь намного сложнее встретиться.
И не важно, что ближе к окраинам улицы Уже.
У меня каждый день на работе что-то ломается-не коннектится.
У тебя все ломается дома. И это гораздо хуже.
Нет привычки рассказывать доктору, другу, подруге, маме,
а в Макдоналдсе в восемь утра есть свободные уши.
Между колой, картошкой, макфлурри, салфетными оригами
эта девочка в красной бейсболке готова тебя слушать.
А потом фея делает фейк. Ты бежишь перекатною голью,
получая в лицо снежно-северным питерским ветром.
Это просто зима. Мы сезонно больны нелюбовью.
От тебя до меня тридцать семь и одна… километра.
Я пишу эту пьесу за деньги,
за грязные танцы.
За тебя и себя,
за галерку,
за все обниманцы.
И продюсер доволен,
он что-то строчит на закладке.
В персонажах моих
персонально твои повадки.
Но никто никогда не узнает
в каком беспорядке
кольцевая метро
на твоем безымянном пальце,
это облако-рай.
Что в московской твоей палатке
может жить только кошка
на полупальто,
на его заплатке.
Спой мне книгу ветра – бесконечный джаз,
наиграй на флейте маленький пейзаж.
Как в оконной раме пусто и светло.
Время тихо-тихо бьется о стекло.
ПРИПЕВ:
Я буду ждать,
как дети рассвета ждут.
Как ждет отраженья зеркало,
что мимо него пройдут...
Разбегаются дни
тенью по мостовой.
Ночь караулит двери,
и тех, кто идет домой.
Я не изменилась, ты не изменил,
просто слишком много высохло чернил.
Было много солнца не в моих краях,
света на паркете – не в моих дверях.
ПРИПЕВ:
Я считаю звезды, ты считаешь дни.
Мы с тобой по-разному у судьбы одни.
Я стою у зеркала в свадебной фате –
по колено в памяти, как в морской воде.
ПРИПЕВ:
Она фантастична, как в августе иней,
ей скримо играет трубач.
Она бы постриглась-покрасилась в синий,
но синее – это too much.
Друзья ее – люди, что долгие годы
прекрасно общались со мной,
она чуть постарше, но ростом пониже,
и муж ее – бывший мой.
Она королева в пространстве рунета,
ей нужен, как минимум, трон.
Ты, кажется, лев? А она дрессировщик,
попробуй зубами тронь.
Она не проходит как дождь и ангина –
праздник всегда с тобой!
В ее голове революция, Лорка,
знамя и вечный бой.
Она безупречна и рифмой, и телом,
но в гневе снесет города.
Восточная женщина южных морей –
сама огонь и вода.
Коня остановит, в квартиру войдет
и двери откроет ногой…
Я знаю, что так не бывает, но все же:
тебе повезло, дорогой.
Советских актёров часто ставят в пример как образец духовной силы, национальной гордости и внутренней красоты. Они стали символами эпохи, носителями культуры и нравственности. Но, как известно, за кул...
Актеры — люди творческие, но кто бы мог подумать, что некоторые из них скрывают прекрасный голос. В эпоху раннего Голливуда актеров с музыкальными способностями было немало — это считалось скорее норм...
Неузнаваемая Ким Кардашьян в объективе фотографа Маркуса Клинко, 2009 год. Памела Андерсон в самой первой съёмке для журнала «Playboy», 1990. На фото голливудская актриса Dorothy Lamour и шимпанзе Джи...
Расскажем, как сложилась судьба актеров, которые начинали сниматься еще в детстве.
Остаться на вершине в Голливуде удаётся не каждому, особенно если путь начался в детстве. Одни актёры теряются из-за...
Два года назад отечественное телевидение столкнулось с беспрецедентной кадровой тектоникой — целая группа ярких и узнаваемых ведущих стремительно исчезла с экранов федеральных каналов. Эти лица долгие...
Кира Найтли на страницах журнала к выходу фильма «Пиджак», 2005. Следы динозавра, раскопанные в русле реки Палакси. Техас. США. 1952г. Самая большая женщина рядом с самым маленьким мужчиной, 1922 год....
