Сухого дерева белесый остов
над долом вдаль проклятье простирает.
В его ветвях, изъеденных коростой,
кружась, осенний ветер завывает.
Так, будто, стон моей души услышав,
мою он муку небу изливает.

Здесь лес шумел когда-то, но лишь этот
скелет в насмешку пощадило пламя,
хоть напоследок ствол его лизнуло.
Так мне любовь горячими устами
спалила сердце. Бурый мох пророс
над раною кровавыми строфами.

Придет сентябрь, но хоровод друзей
не зашумит зеленою листвою
вокруг него. Напрасно корни рвут
пожухлый дерн и, как слепец рукою
дрожащею, обшаривают дол
с такою человеческой тоскою.

Ночь полнолунья обернет его
в свой серебристый саван и протянет
до горизонта горестную тень.
И эта тень мерилом скорби станет
для путника, что странствуя в ночи,
вздохнув, на основ одинокий глянет.