Ночь темна, и темной тайны
Не прорежет луч случайный.
Мир руин... ворот остатки...
Лес – бессонный мир загадки...
Крыльев взмах... Стезей незримой
Пролетают птицы мимо.
Беспокойно кличут птицы:
Чуют ночь иль час денницы?..
Тени тонут, тени тают,
Тени-филины мелькают,
Тени бледные над жнитвой
Перед утренней молитвой...
Когда ночной порой рука скользит над лютней,
И рвется от тоски певучая струна,
И нежной флейты вздох печальней, бесприютней,
И песня Господа томления полна;
Когда лазурный флер колышется над нивой,
И месяц золотой блуждает в небесах,
И караваны туч ползут грядой ленивой,
И сны туманные колдуют при лучах;
Когда могучий вихрь проносится циклоном
И с корнем кедры рвет, вздымая пыль столбом,
И ливни в прах дробят гранит по горным склонам,
И реют молнии, и вкруг грохочет гром; -
Тогда живу с тобой, о, Божий мир безбрежный,
Свободы и борьбы всем сердцем жажду я,
Со стоном всех миров летит мой стон мятежный,
И с кровью всех борцов строится кровь моя...
Я на гору взошел. На изумрудных скатах
Белеет вековой нетающий покров;
Не вижу ль я венец Зиждителя миров,
Сверкающий в руках у ангелов крылатых?
И мнится: близок он, коснусь краев зубчатых...
Вдруг слышу голоса смущенных пастухов
(Так близки мне они, так четки звуки слов):
'Глядите, – это весть о громовых раскатах!'
И думается мне: как много, много лет
К нам близок был наш сон, венчанный солнцем, ясный.
Венец его потух, – а бури нет, и нет.
О, Боже! Прогреми над грудой тел безгласной
И молнию Твою в бессильный наш хребет
Метни, животворя, метни десницей властной!
2.
Туда, где голос-чародей
Тебя зовет: приди, владей!
Где высь лобзают гребни гор,
Где беспределен кругозор,
Где у денницы ярче взор,
Где тьмой повит безмолвный бор!
И выше! Там еще вольней,
Там храм весь в пламени огней.
Да не страшит тебя закат,
Не леденит извечный хлад!
Во имя Господа иди
И место дивное найди,
Где сердце, дрогнет, как струна,
Где смерть величия полна...
Ночь напролет проплясавши, проснулись девицы поздненько.
Подали им и обед с опозданьем: семья Мордехая
Очень была занята, ученых гостей принимая
Был, как обычай велит, обед устроен для низших
Членов местного клира: для служащих при синагоге
Для переписчика Торы19 и прочих. Обедали также
Местный 'еврей из погоста' – кладбищенский сторож... А с ними
Некий проезжий торговец еврейскими книгами. С водки
Начали; после же водки покушали жирного супу;
После – жаркое; компотом закончили: груши и сливы.
Три, как водится, блюда. Деньгами же каждому выдал
Рубль серебром Мордехай, а жена его всем на прощанье
Разных сластей надавала для деток, оставшихся дома.
Стало девицам в тот день еще веселее – явилась
Из Мелитополя к ним капелла, пять музыкантов:
Первая скрипка, вторая, да бас, да кларнет, а к тому же
Был барабанщик еще, который привез и 'тарелки'.
Главный был Мазик, Рефуэл. Насмешники так говорили:
Дылда, паршивый, дурак, да косой, да безрукий – а вместе
Для сокращенья все это зовется капеллой. Она-то
Из Мелитополя прямо сегодня явилась в Подовку,
Чтобы искусством своим веселить гостей Мордехая.
Весело Мазик вошел, поздоровался очень развязно,
Кстати, поклон передал от сватов из города: 'Будут!'
Ловко ввернул в разговор, что они не обедали нынче.
Хьена намек поняла и капеллу за стол усадила.
Подали водки, закуски, компания в миг нагрузилась,
После чего разбрелась, помолившись. В тени, на крылечке
Скрипка, бас и кларнет легонько с часочек соснули.
Мазик пошел навестить старинных подовских знакомых,
А барабанщик один по дому слонялся, по саду,
Вышел на двор, наконец, и по двору тоже слонялся.
Солнце изрядно пекло. Был праздничный день, воскресенье,
Тихо и мирно кругом. Как вдруг послышались крики,
Шум поднялся у сарая. Оттуда – как видно, с размаху –
Вылетел наш барабанщик, за левую щеку рукою
Крепко держась. А щека огнем разгоралась и пухла.
За барабанщиком баба – и вся-то в соломе! За нею –
Рыжий соседский сын – и тоже в соломе. Мгновенье –
Вот уж и нет его там, исчез под шумок незаметно...
У Мордехая в прислугах жила плодовитая девка,
Крепкая, голос мужской, здоровенные икры. Она-то
За барабанщиком вслед из сарая и прыгнула шумно,
По двору криком крича; барабанщик тогда заметался –
Только бы скрыться ему... И никак понять невозможно:
Тот удирает, другой, – а раздетая баба бранится.
Много смеялись потом, но толком никто и понынче
Не разобрал ничего. Уж видно, такой незадачный
Выдался день. Не прошло, однако, и часу, – а парень
Снова слоняется всюду. (Щека – что у доброй хозяйки
Пышно взошедшее тесто). Гуляет он по двору, глазки
Так и шныряют кругом. Как вдруг, почему – неизвестно,
Зорик, обшмыганный пес, на него неистово взъелся:
Так и старается в ляжку вцепиться. Дурак испугался.
Смотрит – кругом ни души. От великого страха
Сами согнулись колени, и сел на корточки дурень
И завопил что есть мочи, – а Зорик рычит, не смолкая.
Этот все скачет и лает, а тот от ужаса воет...
Что поднялось на дворе! Народ отовсюду сбежался,
Пса отогнали кнутом и парню вернули свободу.
Скучно тянулся весь день для девиц. Но лишь только стемнело,
Мигом слетелись они в Мордехаеву залу и к Эльке.
Тут-то веселье пошло! Чуть первая взвизгнула скрипка,
Мрачно откликнулся бас, и нахально кларнет отозвался,
И замурлыкала нежно вторая игривая скрипка.
Но примирились потом – и вышла веселая полька,
Полная неги и страсти. Схватила подруга подругу
Пара за парой пошла, и целую ночь танцевали.
То угощались, болтая, то снова и снова плясали.
А на столе красовались и сласти, и мед, и печенье,
Вплоть до коржиков мелких, посыпанных сахарной пудрой.
А на дворе собрались и в открытые двери смотрели
Парубки, бабы, дивчата... Теснились под окнами густо,
Шумно толкаясь в дверях и любуясь еврейскою свадьбой.
Музыки томные звуки, ласкаясь и нежась, носились
В теплой ночной тишине над мирно уснувшим селеньем.
Насторожились сады, зачарованы смутною тайной,
Медленно месяц катился высокой своею дорогой,
Нежно струя серебро на маленький прудик, на хаты.
То побелит он амбар, то светлым венцом увенчает
Стройных верхи тополей, погруженных в ночную молитву...
Звуки неслись по селу, за село, в шелестящие травы
И далеко-далеко замирали над сонною степью.
И разудалый напев становился нежнее и мягче,
Грусть зазвучала в веселье – грустнее, грустнее, грустнее,
Точно и не было вовсе на свете другого напева,
Более праздничных звуков, чем вечно унылая песня.
Весной нашей жизни, весною, в природе,
Под кущей забытых аллей,.
В ночь, полную тайны, тебя целовал я,
К груди прижимая своей...
Вокруг все замолкло, природа застыла,
Когда я тебя обнимал;
Как сердце в груди твоей, билось, я слышал,
Как гимн в нем весенний звучал...
С лесным ароматом и пеньем дрожали
В нем звуки весны молодой...
Весной нашей жизни, весною в природе
Под темной, застывшей листвой...
Смотри, земля, как расточительны мы были!
В твое мы лоно – тайник благословенный – семена зарыли...
То не жемчужинки гречихи, не зерна полновесные пшеницы,
Не семя легкое овса, не золотого ячменя крупицы.
Смотри, земля, как расточительны мы были:
Цвет гордый, свежий, лучезарный мы зарыли.
Их поцелуем первым солнце целовало,
Душистой прелестью полны, так скромно венчики скрывались.
Едва лишь до полудня, едва узнав недоуменной боли час,
Еще роса на лепестках, и свет во снах, – они ушли от нас.
Бери, земля! Сынов мы наших лучших отдаем тебе -
Цвет юности, сердцами и делами чисты все.
Их день почти еще не начался. Надежды ждали их.
И лучше этих нет у нас. А ты? Видала ль где таких?
Укрой ты бережно их всех. И семя прорастет.
Сам-сто родится хлеб величия и силы, святыня родины взойдет.
Благословенна жертва. Смертной мукой они нам жизнь купили...
Смотри, земля, как расточительны мы были!
Идите и плачьте,
О, дщери Сиона!
Сияющий Тамуз – он умер, увы!
Грядущие дни – это время ненастья,
И душ омраченных, и желтой листвы!
В поблекшие рощи,
Где черные ветви,
Спешите, спешите с восходом зари
Туда, где безмолвствуют чары и тайны,
Где Тамузу-свету стоят алтари.
Какую же пляску
Мы Тамузу спляшем
Вокруг алтаря, взгроможденного ввысь?
Семижды направо, семижды налево,
И склонимся ниц, и воскликнем: 'вернись!'
Семижды направо,
Семижды налево,
Всем за руки взяться и мерно ступать!
За отроком отрок, за девою дева;
Мы выйдем и Тамуза станем искать.
На тихих дорогах
Его мы искали,
Где солнце, и свет, и сиянье лучей,
Где сердцу так сладко в тепле и покое,
Где в воздухе стриж, а в пыли воробей.
Его мы искали
Меж тучных колосьев,
Где мак и терновник на тесных межах,
У брега ручьев, на лугах камышовых,
В зеленых и влажных шуршащих стеблях.
К реке мы спустились,
К земле плодоносной,
Минуя овраги, обрывы и рвы...
Ты, ястреб! Ты, голубь! Ты, ветер летучий!
Ответьте: не видели Тамуза вы?
Его мы искали
Меж грудами листьев,
В смолистых лесах за стволами дерев.
Быть может, он спит в благовониях кедра?
Быть может, он дремлет под запах грибов?
Его мы искали -
И вот, не нашли мы!
Спускаясь в долину, взбираясь на скат,
Искали мы тайну, искали мы чуда
В местах, что дыхание Бога хранят.
И рощи священной
Мы видели заросль,
И древо Ашеры, спаленное в ней, -
И только птенцов мы слыхали голодных,
Алтарь же – забытая груда камней.
Его мы искали
В верховьях потоков,
Где шепчут лишь духи, послушны волхву,
Где гнется камыш шелестящий, хрустящий,
Иссушенный зноем, спалившим, листву.
И нимфы исчезли
С лугов, и не слышен
Их голос, и смех над вечерней волной...
Стал пастбищем луг, – и козлы к водопою
Несутся по травам, покрытым росой.
Идите и плачьте,
О, дщери Сиона!
Скорбящую землю увидите вы,
Скорбящую землю и сумрак бесчарный:
Сиящий Тамуз – он умер, увы!
Бел с Астартой! Песня вам!
Зычный филин! Змей из ям!
Воля к страсти! К жизни зов!
Выходите из низов,
Где полынь, где терн заплел
Кипариса ветхий ствол.
Всяк живой – восторг встречай,
Перед ним пути равняй!
Прочь из бездн, из темных ям!
Солнца светел путь и прям.
Пробудилось солнце вновь,
Отравляет хмелем кровь.
Старый хлеб иссяк, но в срок
Озимь гонит свой росток.
Солнце глянуло светло,
Солнце в бездну низошло, –
Птицей властвует порыв,
Птица птице шлет призыв.
Стаи кличут и летят,
Стая к стае, с рядом ряд,
Мчатся, вьются по кругам –
Вот уж пары здесь и там.
Крикни волку в даль степей:
'Вспрянь – и с болью счастье пей!
Встрепенись, как Бог рукой
Мощно схватит мускул твой.
Тайных сил внемли завет, –
Древний ток минувших лет.
Слушай вечности закон;
Полон тайн и мощи он,
Скрыт он в звере и в ростке,
Точно пламень в тайнике'.
Человек, восторг встречай,
Светлый путь ему равняй!
Горсть пшеницы золотой
Брошу я в тебя рукой.
В зернах – тайна, в зернах – сок,
В соке – вечной жизни ток.
Тайна в дух твой западет;
Огнь в крови твоей зажжет...
Вспрянь, желай и будь силен:
В этом – мудрость и закон.
Взяв жену, иди в поля,
Там беременна земля:
Поколенья трав живых
Бьют ключом из недр земных.
Тайно в скалах и песках
Зреет новь и тлеет прах.
Жизнью тьма, как свет, полна:
Всюду Бела семена!
Глянь на запад и восток –
Всюду вод кипучий ток
Полн зачатий и родов:
В шумном рокоте ручьев,
В море, сжатом между скал,
Там, где медленный канал,
Где капель поет, звеня, –
В бездне тьмы и в свете дня. Тайна в дух твой западет,
Властной чарой обоймет, –
Ибо мудрость и закон:
Вспрянь, желай и будь силен!
Луной очаровано, море
Колышется, словно во сне
И шепчется ветер с листвою
В безмолвной ночной тишине.
'Приди ко мне, юноша, в горы,
В жилище мое среди скал, –
Таинственно шепчут чинары,
И месяц над рощею встал.
Ко мне!.. Ночь застыла и дремлет,
Пернатый умолкнул певец...
Приди! Мой отец в котловине
Пасет свое стадо овец,
Весной своей жизни свежа я,
Прекрасна, смугла и гибка,
Волной грудь встает молодая
И зубы белей молока...
То вспыхнут, то гаснут зарницы
Бездонных загадочных глаз...
Я пламя, я страсть огневая!..
Приди! День давно уж угас!..'
Солнце склонилось к закату, тихо вечерние тени
Вышли из тайных убежищ: из чащи высоких деревьев,
Из-под садовой ограды, из всех придорожных оврагов
Молча выходят они и ложатся, повсюду покоя
Распространяя покровы. В безмолвии бури смолкают,
Робко потоки журчат и молчаньем колдуют аллеи.
Кажется, тихо ведут разговор меж собою деревья.
Небо на западе – полосы стали в пылающем горне,
Блеска в нем нет и сиянья, но угля горящего краски.
Миг лишь – и легкое облачко быстро по небу промчится,
Тотчас исчезнет, но много вдогонку за ним набегает,
Темным пятном они станут и небо собою заполнят,
Свет на краях их погаснет, и вот они тусклы и сини,
Точно сапфир помутневший, а своды высокого неба -
Небо вверху воссияет прозрачным и ясным опалом.
Бездны опала глубоки, как годы былых поколений,
Дни, что давно убежали и скрылись от взора живущих,
Но иногда мы отрывки их слышим: в старинной ли песне,
В песне, пришедшей из дали веков, иль в легенде забытой;
В тайне веков отошедших – какой притягательный голос!
Сказки и песни ушедших столетий ты помнишь, родная?
Песни дрожащего сердца, в ком сила, наивность и нежность,
Радостный крик утонувшего в жизни и вольности мужа.
Вот они, древние песни. В прекрасных сказаньях мелькает
Берег у синего моря, что радостно плещет волнами,
Берег нагорный, увенчанный вечнозеленой сосною.
Сосны стоят, как смарагды в оправе златой, драгоценной,
В золоте зреющих нив, колосящихся пышно пшеницей.
Воды струятся из тайных, во мраке сокрытых, истоков,
Из сокровенной пещеры, и капли их чище слезинок.
Небо прозрачное смотрит, как взор беспредельной лазури,
Рощи олив, кипарисов – святого молчания царство -
Тайной опутаны дивной, и мраморный храм между ними
Кажется грезой поэта, что камнем застыла недвижным
В дивной стране той бродят богини, прекрасны и юны,
В их красоте неизменной цветут вековечные весны;
Лица их мрамора строже, но в сердце их пламень пылает,
Хочет всех радостей жизни и буйного страсти раздолья.
С ними великие боги, в которых и власть, и угроза,
Сила и крепость в их теле, и мышцы их тверже железа,
Но человеку родные, хотят ему счастья те боги.
Люди в стране той могучи, сильны, веселы и красивы,
Мудрость и храбрость, сплетаясь, их делает равными богу,
Верят в желанья они и порывов страстей не стыдятся,
Ярко в любви пламенеют и в мести врагам беспощадны,
Но как видения ночи, как сон мелодичный и светлый,
Шопоты звезд и миров недоступны от века для взора,
Те поколенья умчались, и вся красота их исчезла.
Счастлив, кто трепет их сердца у каменных статуй подслушал,
Кто сквозь узоры легенд разобрал их неясные речи.
Слушай, тебе из прекрасных легенд вот одну расскажу я.
С славным Гераклом в те дни Деянира бродила по странам.
Как-то к потоку пришли, где увидел их Несс. Он любовью
К нежной жене воспылал и с Гераклом сразился у брега,
Руку герой свою поднял – и враг его наземь повержен.
Но, опустившись на землю и кровью в пыли истекая,
Несс, о грядущем отмщеньи мечтая, сказал Деянире:
'Плащ мой в крови моей вымой. Когда тебе муж твой изменит,
Дай ты ему, пусть оденет – и сердцем к тебе он вернется'.
Женщина рада совету – и мужу тот плащ преподносит,
Но не успел он набросить его, задрожал, обомлевши:
Адские муки познал он, огонь запылал в его теле,
Тысячи пьявок голодных приникли, сосущие, к плоти,
Яд одуряющий в тело впитался, на смерть обрекая.
Тщетно пытался герой свою новую сбросить одежду,
Руки за тело хватались и мяса куски вырывали,
Кожу сдирали с костей и крови проливали потоки.
Адские муки изведав и больше терпеть их не в силах,
Яркий костер разложить повелел он – и в пламени умер.
Милая, всемеро горше пусть жалят страданья и муки,
Пламенем жарким, огнем пусть сжигают и мозг мой, и мышцы,
Сон от ресниц отгоняют и смерти приход пусть торопят –
Все от руки твоей рад я принять, и мне сладостны муки.
Только бы был я уверен, что любишь меня, лишь меня ты.
Чем тебе будет угодно, любовь ты свою докажи мне.
Устав от города, я удалился в горы...
Там встретили меня безмолвные просторы,
И тихо обняла чарующая ночь,
Седого Хаоса пленительная дочь,
Прекрасноликая, как в первый миг творенья,
Не оскверненная огнями освещенья.
Струится с высоты серебряный туман,
И каждая скала – недвижный великан;
Средь светозарной мглы – кривой изгиб долины;
Здесь тени от дерев ложатся четки, длинны;
Запутанный узор кустов и голых пней
Подобен письменам далеких стран и дней;
Молчит сосновый бор; как будто чуя вьюгу,
Огромные стволы испуганно друг к другу
Стараются тесней приблизиться, прильнуть;
Померк угрюмый лес, и трепетная жуть
Напала на дубы, и ветви их упали...
Я знаю: это ночь, рожденная вначале,
Там, в чаще, пленена, – и на ветвях висят
Клочки одежд ее, изодранных стократ.
И льется речь души, взволнованной глубоко;
Привет тебе, луна, всевидящее око!
Вам, горы и леса дремучие, привет!
Обломки хаоса, откуда создан свет,
Богатыри-друзья, пресыщенные днями,
Засовы Вечности задвинулись за вами!
Но ключ таинственный в груди у вас, как встарь,
Клокочет, жизнь лия на всю земную тварь.
Не иссякает ввек в могучем вашем лоне
Источник радостных и вешних благовоний.
Молю: даруйте. мне божественную власть
Зажечь в своей душе пылающую, страсть,
Чтоб я впитал в себя полынь вселенской муки,
Чтоб радость обняли тоскующие руки,
Чтоб опьянен, я был вином кипящих сил,
Чтобы тайны всех богов в себе самом открыл, –
А в час, когда замрет в крови моей волненье,
Пусть я бестрепетно приму уничтоженье,
Чтоб в, смене образов и дней я снова был
Лишь нить, отдельная в руках бессмертных сил, –
В руках, что явно ткут на пряже сокровенной
Загадку вечную и темную вселенной.
В ущельях диких скал, где не видать дорог,
Томим сомненьями, брожу я одинок,
Как в мироздании бродячая комета:
Нас ослепив снопом сверкающего света,
Она уносится на много тысяч лет,
Оставив за собой потухший, темный след.
Сонет
Не миги сна в тебе, не миги в грезах сладких,
Природа, вижу я движенье, вечный бой! –
На снежных высях гор, в глубоких копях, в шатких
Песках пустынь, меж туч, несущихся гурьбой!
Когда душа скорбит, ум мучится в загадках,
И гибнет цвет надежд, как лилии зимой, –
На берег я иду, где волны в буйных схватках
Ревут и где, могуч, стоит утес седой.
И там мне стыдно волн, что, со скалами споря,
Разбиты в пыль, встают и рушат вновь обвал,
Над гребнем – гребень пен, над павшим валом – вал!
И там мне стыдно скал, что, встав над бездной моря,
Снося удары волн, летящих тяжело,
Не внемлют гулу вкруг и взносят в высь чело.
Месяц не виден, но всюду
Трепетный, призрачный блеск,
Струйки готовятся к чуду,
Вспыхнул в них огненный плеск.
Шепчет камыш говорливый:
'Близится радостный миг!'
Дрогнули сонные ивы,
Дрогнул и замер тростник.
Жук покружился над лугом,
Вот прожужжал и затих.
Тени столпились с испугом,
Ждут, чтоб рассеяться вмиг.
Брошен таинственный жребий:
Веришь иль нет, – но меж верб
Скоро появится в небе
Ясный колдующий серп.
Вот оно! Восходит солнце! По долинам, по низам
Все еще туман клубится, прицепившийся к кустам.
Вот, качаясь, в высь взлетает. С озера, сползает тень...
С непокрытой головою, брат, бежим – и встретим день!
По холмам и по долинам, потаенною тропой,
Там, где в даль межа змеится, увлажненная росой!
Где цветами роз и лилий тесный мой усеян, путь, –
С вольной песней, словно дети, мчимся, счастьем нежа грудь!
В лес, к ручью! В хрустальной бездне ясный день заблещет нам!
Рассечем поток студенный, станем бегать по пескам.
В лес! У леса – тайны, шумы, сумрак, шорохи теней,
Звуки темные, глухие, дебри спутанных корней.
Там от века дремлют камни; там покой и тишина,
Смутный шорох листопада, злых оврагов глубина;
Там на дне долины вьется с легким шелестом ручей;
Запоздалого побега там не видит взор ничей;
Там нора косого зайца, гнезда ос в пустых дуплах;
Копошится крот на солнце, ястреб реет в небесах;
Вот – расщепленные буки, на стволах грибы сидят...
В буке белочки жилище, а в кустах таится клад.
Робко мышь глядит из норки... Груды хвои, муравьи...
Брошена прозрачным свитком кожа старая змеи.
Утром ястреб заунывно прокричит в пустую даль,
Ночью захохочет филин, пробуждающий печаль...
Запах листьев прошлогодних, сосен пряный аромат...
Там, в траве, семьею тесной подосинники сидят.
Боровик, валуй, масленок и пурпурный мухомор!
Здравствуйте, живите, будьте! Всех равно ласкает взор.
Жизнью тихой, жизнью мирной суждено вам здесь прожить,
И болеть, и в чарах леса волхвовать и ворожить...
Молча внемлю звукам леса я, Адама сын немой:
Чуждый миру их, иду я одинокою тропой.
О, когда б цветов и злаков речь могла мне быть слышна,
И вела б со мной беседу благовонная сосна!
Верно, есть, кто понимает говор листьев, шопот вод,
С недозрелой земляникой речи грустные ведет;
Кто целует, сострадая, расщепленный ствол сосны,
Кто поймет качанье дуба, шопот ветра, плеск волны;
Верно, есть, с кем чарой ночи рад делиться скромный гриб,
Кто играет с водолюбом, что к пузырикам прилип.
Кто с улыбкой умиленья смотрит на гнездо дроздов,
Глупой ящерице кличет: 'Тише, берегись врагов!'
Есть же кто-нибудь, кто в скорби на себе одежды рвет,
Слыша, как топор по лесу с тяжким топотом идет!
Есть же холм уединенный духов и лесных дриад,
Где волшебным, властным словом чародеи ворожат.
Верно, есть в глубокой чаще, весь в морщинах, царь лесной, -
Словно дуба векового ствол, расколотый грозой;
На его густые кудри солнце льет лучи, чтоб жечь
Этот мох зелено-серый, ниспадающий до плеч;
Борода его – по пояс, мрачен взор из-под бровей,
Словно сумрака лесного темный взгляд из-за ветвей...
Верно, есть меж тонких сосен легкий замок тишины,
Сладкий всем, кого томили жизни тягостные сны...
Верно, есть лесные девы, быстрые, как блеск меча,
Смутные, как сумрак леса, легкие, как свет луча.
Стан их гибок и прозрачен: удивленно грустный взгляд –
Словно мотылек весенний, словно ручеек меж гряд.
В длинных косах, на одеждах – водяных цветов убор,
Их воздушным хороводам заплетен угрюмый бор
В те часы, когда над прудом виснет голубой туман,
А луна, бледна, ущербна, льет на землю свей дурман.
Смейся, смейся, что доныне
Я, мечтая и любя,
Свято верю в человека,
Верю в счастье и в тебя, –
Что я верю: сердце друга
Я найду и скорбь свою,
Все стремленья и надежды
В это сердце перелью...
Да, тельцу я золотому
Не пожертвовал душой,
Веря в душу человека
Верой мощной и живой:
Он отвергнет предрассудки,
Он низвергнет гнет оков, –
И тогда не будет сирых,
Ни голодных, ни рабов...
Верю: будет день в грядущем -
Пусть тот день еще далек, –
Он придет: вражду народов
Смоет братских чувств поток...
И тогда свободный, мощный
Зацветет и мой народ,
Он расторгнет цепи рабства,
Полной жизнью заживет, –
Заживет не в грезах только,
Не в одних лишь небесах...
Песню новую о жизни
На земле, о лучших днях,
К красоте и правде чуткий,
Запоет тогда певец...
Из цветов моей могилы
Для него сплетут венец.
Пали тени, птички смолкли,
Спи, дитя родное,
Не страшись ночного мрака,
Я ведь здесь с тобою.
На рассвете защебечут
Пташки звонче, краше.
Глянет утро – и с востока
Встанет солнце наше.
Ты – еврей! Печаль и горе,
Жизнь и счастье в этом.
Отпрыск древнего народа,
Гордого пред светом.
Ты – ребенок. Станешь старше -
Ясно сердцу станет,
Что творил он, что создаст он
В час, как солнце встанет.
Станешь мужем – жизнь придушит
Злобною рукою,
А пока – усни спокойно,
Я всегда с тобою.
День угас. Усни, мой птенчик,
Ночь глядит в оконце.
Не страшися теней мрака,
Встанет наше солнце.
Будешь ты скитальцем в мире,
Только об отчизне,
О святом Сионе помни
До заката жизни.
Если светлый день Спасенья
Даже медлить станет, –
Не теряй, мой сын, надежды -
Снова солнце встанет.
По долине Иордана
Бродят бедуины.
Ты же будешь первым стражем
Нашей Палестины.
И когда взовьются стяги,
Сын мой не обманет.
Он пойдет с мечом меж храбрых,
Наше солнце встанет.
'Откуда ты, странник?'
С Востока. Я был в Ханаане, там горы
Все плачут, и слезы алмазным потоком
Бегут в Иордана холодное лоно.
Я громко воззвал... Оглашая просторы,
Шакал мне ответил на кряже высоком,
Звучавшем напевами дщери Сиона.
'А наши твердыни?'
Их мощные стены – лишь груда развалин,
Обломки камней на родимых могилах;
Средь них не гнездятся напевы преданий,
Их дух омрачен и безмерно печален,
И сохнут под солнцем на нивах унылых
Кровавые реки, пролитые в брани.
'А память зелотов?'
Спроси у орлов, им глаза расклевавших,
У псов, что их кости глодали с рычаньем,
У ветра, разнесшего прах по пустыне.
У мудрых не спрашивай! Что им до павших?
Их книги обходят героев молчаньем,
В их сердце нет места борцам за святыни.
'Так что же осталось?'
Пещеры в горах для отважных и сильных,
Расселины скал для взыскующих мести,
Поля, где немало прольется народом
И пота, и крови потоков обильных,
Когда на родном и утраченном месте
Он вновь заживет под родным небосводом.
Ночь темна, и темной тайны
Не прорежет луч случайный.
Мир руин... ворот остатки...
Лес – бессонный мир загадки...
Крыльев взмах... Стезей незримой
Пролетают птицы мимо.
Беспокойно кличут птицы:
Чуют ночь иль час денницы?..
Тени тонут, тени тают,
Тени-филины мелькают,
Тени бледные над жнитвой
Перед утренней молитвой...
Советских актёров часто ставят в пример как образец духовной силы, национальной гордости и внутренней красоты. Они стали символами эпохи, носителями культуры и нравственности. Но, как известно, за кул...
Актеры — люди творческие, но кто бы мог подумать, что некоторые из них скрывают прекрасный голос. В эпоху раннего Голливуда актеров с музыкальными способностями было немало — это считалось скорее норм...
Неузнаваемая Ким Кардашьян в объективе фотографа Маркуса Клинко, 2009 год. Памела Андерсон в самой первой съёмке для журнала «Playboy», 1990. На фото голливудская актриса Dorothy Lamour и шимпанзе Джи...
Расскажем, как сложилась судьба актеров, которые начинали сниматься еще в детстве.
Остаться на вершине в Голливуде удаётся не каждому, особенно если путь начался в детстве. Одни актёры теряются из-за...
Два года назад отечественное телевидение столкнулось с беспрецедентной кадровой тектоникой — целая группа ярких и узнаваемых ведущих стремительно исчезла с экранов федеральных каналов. Эти лица долгие...
Кира Найтли на страницах журнала к выходу фильма «Пиджак», 2005. Следы динозавра, раскопанные в русле реки Палакси. Техас. США. 1952г. Самая большая женщина рядом с самым маленьким мужчиной, 1922 год....
